Убийство царской семьи и членов Дома Романовых на Урале — Глава III

Убийство царской семьи и членов Дома Романовых на Урале — Глава III

Убийство царской семьи Романовых

Глава III

Работники-исполнители

До 26 апреля советские руководители в Екатеринбурге не имели даже в мыслях, что Царская Семья может оказаться на жительстве в столице Красного Урала, и никаких мер по подготовке помещения в городе Екатеринбурге для приема и содержания Августейших Тобольских Узников не предпринималось. В равной мере никто из начальников станции Екатеринбургского железнодорожного узла не получал предупреждений о предстоящем привозе со стороны Тюмени бывшего Государя Императора или Его Семьи. Поэтому, судя по всему последовавшему после этого дня, можно с достаточной достоверностью сказать, что то секретное совещание президиума, о котором упоминает в своем рассказе комиссар Сакович, происходило именно или 25, или даже 26 апреля 1918 года. Вот как повествует об этом историческом совещании сам Сакович:

«Я случайно был приглашен на совещание совета комиссаров перед перевозом Царской фамилии в город Екатеринбург из Тобольска. Совещание происходило в Волжско-Камском банке, в маленькой комнате, исправляю, что совещание было на Коробковской улице в белом двухэтажном доме на левой стороне, если идти от центра города, кажется, в первом квартале. Это было в марте или апреле. Так как дело не касалось здравоохранения, я не принимал участия в разговорах и читал газету. Я лишь слышал, как говорили о необходимости перевоза, и о том, подвергнуть ли поезд крушению, или охранять его от провокаторского крушения, что-то было в этом роде. Когда стали голосовать, я отклонился от голосования, и объяснил, что это к здравоохранению не относится. В этом собрании были все указанные выше комиссары, а может быть, кого-нибудь и не было, помню хорошо, что были Голощекин, Белобородов, Сафаров, Тупетул и Войков. Всего было человек 7 или 8». Давая через несколько дней показания при другом допросе, Сакович внес некоторые характерные оттенки в свой первый рассказ: «Явившись на собрание, я протестовал против своего присутствия здесь, но это не помогло, и я остался, и был очевидцем отвратительных сцен; например, был возбужден вопрос, кем не упомню, о том, чтобы устроить при переезде Царя крушение. Вопрос этот баллотировался, и было решено перевезти из Тобольска бывшего Государя в Екатеринбург; помню, я случайно узнал, что по вопросу о перевозке бывшего Государя в Екатеринбург была какая-то переписка с центром большевистской власти, и от центра было ясно сказано, что за целость бывшего Государя Екатеринбургские комиссары отвечают головой».

Следовательно, из этих показаний прежде всего вытекает, что это совещание происходило не в помещении областного совета, и не при полном официальном составе президиума совета; участь Царской Семьи обсуждалась в постороннем месте и только определенными главарями советской власти. Таким образом, решение этой горсточки преступников нельзя считать не только решением областного совета, но даже и решением президиума этого совета. Это было просто решение кучки темных заговорщиков, прикрывшихся потом, благодаря своему официальному положению и влиянию, именем целых официальных органов советской власти.

Далее Сакович хорошо запомнил участие в этом совещании Голощекина, Сафарова, Войкова, Тупетула и Белобородова: три еврея, один латыш и один русский. Запомнил он их, естественно, потому, что инициатива «отвратительных» вопросов, наибольшая деятельность исходила именно от этих лиц. Кто же мог стоять во главе вершителей участи Царской Семьи? Чьи голоса имели доминирующее значение? Сам Сакович своим показанием дает определенный ответ: изуверы-евреи — Исаак Голощекин, Сафаров, Войков.

Наконец, из сопоставления первого и второго показаний Саковича можно вывести, что первоначально совещание было собрано вовсе не для обсуждения вопроса — перевозить Царскую Семью в Екатеринбург или нет, а скорее, чтобы решить способ, каким бы можно было покончить с Царской Семьей, и только при баллотировке, в силу каких-то особых обстоятельств, совещание приняло решение перевезти в Екатеринбург. Эти обстоятельства впоследствии станут вполне ясны, но только вовсе не опасение лишиться голов заставило тогда Исаака Голощекина и прочую компанию отказаться от своих первоначальных замыслов, ибо для этой публики таких угроз от центра и не было. Сакович верно приплел здесь в своем показании, возможно, существовавшие слова Ленина, адресованные командовавшему армией Берзину, о чем уже говорилось в отделе о заговорах.

Во всяком случае, ясно, что убийство Царской Семьи в ночь с 16 на 17 июля вовсе не было вызвано случайно сложившимися обстоятельствами, а было предрешено изуверами-евреями советской власти еще в апреле 1918 года. И обратно, решение поселить Царскую Семью на время в Екатеринбурге было для этих деятелей совершенно случайным, что и видно из всего последующего. 27 апреля областной жилищный комиссар Жилинский неожиданно прибыл в дом Ипатьева, потребовал жившего в нем с семьей владельца и предъявил ему секретное предписание от 27 же апреля за № 2778. В этом предписании Ипатьев ставился в известность, что, по постановлению областного совета, его дом реквизировался для «особого назначения» и ему предписывалось, конечно, под соответственными угрозами расстрела, очистить дом к вечеру 28 апреля. В назначенный срок Ипатьев, естественно, освободил помещение, и дом был принят под расписку жилищным комиссаром с подробной описью оставленной в нем мебели, и передан для охраны красноармейцам, вызванным из резерва 3-й красной армии.

На этих людей и выпала охрана в первые дни привезенных в дом рано утром 30 апреля бывшего Государя Императора, Государыни Императрицы и Великой Княжны Марии Николаевны. Люди охраны менялись из резерва каждый день, а потому установить, кто именно за эти первые дни перебывал в охране, не удалось. По-видимому, еще 30 апреля главари заговора смотрели на временное поселение Царской Семьи в Ипатьевском доме как на очень кратковременное, и только после обмена сведениями с комиссаром Яковлевым, доставившим бывшего Царя из Тобольска, выяснилось, что это пребывание может затянуться, что и вызвало новые мероприятия по организации более надежной и ответственной, специальной охраны для «дома особого назначения».

Из всех заводов и фабрик, окружавших Екатеринбург, по свидетельству самих рабочих и их семей, наиболее большевистскими считались: Сысертский завод, расположенный вне города, и Злоказовская фабрика — в самом городе. 9 мая на Сысертский завод в помещение местного совдепа прибыл по поручению Исаака Голощекина «комиссар оратор 1-й боевой Уральской дружины» Сергей Витальевич Мрачковский и приказал собрать рабочих на митинг, Комиссар Мрачковский был хорошо известен многим из рабочих Сысертского завода, так как еще в феврале месяце значительное число их ходило под его начальством воевать на Дутовский фронт. В числе последних рабочих был и Павел Спиридонович Медведев, сошедшийся за время похода на близкую ногу с Мрачковским. На митинге в патетической, льстившей рабочим речи Мрачковский объявил о перевозе советскими властями бывшего Царя и Его Семьи в Екатеринбург и о решении власти предоставить Их охрану самим рабочим. Поэтому в заключение своей речи он предложил рабочим записываться добровольцами в команду охраны и сообщил, что жалование будут платить 400 рублей в месяц. Последнее особенно прельстило многих, почему тут же началась запись добровольцев. Прием записей Мрачковский поручил вести Павлу Медведеву, а сам тщательно проверял «благонадежность», с его точки зрения, желавших попасть в охрану и принимал далеко не всех. Из примера, уже приведенного выше, касавшегося Михаила Летемина, можно судить, чем руководствовался Мрачковский, определяя «благонадежность» рабочих для охраны несчастной Царской Семьи, попавшей в лапы зверей.

Всего Мрачковским в этот раз было принято с Сысертского завода следующих 33 рабочих:

Из этого числа рабочие Медведев, Летемин, Сафонов, Котегов Иван, Вяткин, Беломойнов, Шевелев, Стрекотин Андрей, Котов, Старков Иван и Добрынин состояли членами партии коммунистов.

19 мая Мрачковский привез сформированный из сысертских рабочих отряд в Екатеринбург и поселил его сначала в Новом Гостином дворе, где размещались красноармейцы резерва 3-й армии. Здесь Павел Медведев был назначен начальником этой команды, получившей название «охранного отряда дома особого назначения», а Семенов и Добрынин — разводящими, но так как Семенов вскоре уволился, то на его место разводящим был назначен Иван Старков. Из всей команды только Иван Старков и Добрынин были в прежнее время солдатами, все же остальные военной службы не несли, так как, работая на заводе, который во время войны работал на оборону, были освобождены от службы в войсках. Следовательно, тягости походной службы никто из них не испытывал и утомления от 4-летней войны чувствовать не мог.

22 мая, накануне привоза в Екатеринбург из Тобольска Наследника Цесаревича и Великих Княжен Ольги, Татьяны и Анастасии Николаевен, команду перевели в дом Ипатьева и поселили здесь в комнатах нижнего этажа дома. С 24 мая команда начала нести внутреннюю и внешнюю охрану дома; постов было всего 11: два внутренних, три пулеметных и шесть наружных. Внутренние посты: один на парадном ходе у комнаты коменданта, а другой на площадке внутренних сеней, куда выходили двери из уборной и из ванной и откуда шла лестница в нижний этаж дома. Пулеметные посты: один на террасе, выходящей в садик из столовой; один в окне чердака и один на окне средней комнаты нижнего этажа. Наружные посты: один у ворот, близ парадного крыльца; другой на углу, образовывавшемся фасами заборов по Вознесенскому проспекту и Вознесенскому переулку; третий между заборами, загораживавшими весь дом, под окнами комнаты Царя и Царицы; четвертый на переднем дворе у дверей, выходивших из дома; пятый на заднем дворе, у калитки выхода из садика, и шестой в саду. Часовые стояли на постах по 4 часа в смену, а разводящие дежурили по неделям. Поверку охраны производили приезжавшие часто в дом Исаак Голощекин, Белобородов и Дидковский. Эти господа проходили во внутренние комнаты, занимавшиеся Царской Семьей, без предупреждения, причем не снимали ни шапок, ни галош, ни пальто, и, не разговаривая ни с кем из заключенных, молча заходили во все решительно комнаты.

Первоначально комендантом «дома особого назначения» был назначен Александр Дмитриевич Авдеев, машинист с фабрики Злоказова, уроженец Осинского уезда Пермской губернии. До поступления на фабрику Злоказова он служил на приисках в районе Челябинска. Это был обыкновенный тип испорченного фабричного рабочего, побывавший и в Петрограде, где четыре раза сидел в Крестах за пьяные дебоши и хулиганство, и хвастался тем, что ни перед чем не останавливался в своей жизни и всех, кто ему мешал, убирал со своего пути. Был он всегда пьян или сильно навеселе. Лет ему было 35 — 40, блондин, с маленькими усами и бритой бородой; одевался в рубаху защитного цвета, шаровары, высокие сапоги и носил через плечо казачью шашку.

Авдеев в доме не жил; он приходил ежедневно часов в 9 утра и уходил часов в 9 вечера. Постоянно в доме в комнате коменданта жил помощник Авдеева, тоже рабочий с Злоказовской фабрики, Александр Мошкин. Вся характеристика этого человека исчерпывается аттестацией его же товарищей по фабрике и подчиненных по охране: «пьянчуга, воришка, самый последний рабочий». Авдеева он боялся и в его присутствии вел себя сдержанно, не позволяя себе шуметь и сильно пить. Но когда вечером Авдеев уходил, Мошкин собирал в комендантскую комнату своих приятелей из охраны, в том числе и Медведева, и тут у них начиналась попойка, пьяный галдеж и пьяные песни, продолжавшиеся до глубокой ночи. Орали обыкновенно на все голоса модные революционные песни: «Вы жертвою пали в борьбе роковой» или «Отречемся от старого мира, отрясем его прах с наших ног» и т. п. Однако во внутренние комнаты, где жила Царская Семья, Мошкин боялся ходить, как ни бывал пьян, и других охранников туда не пускал.

Так продежурили сысертские охранники дня 4-5, но затем по непривычке к военной службе заявили, что наряды тяжелы, и потребовали увеличить состав команды. Тогда 30 мая по приказанию Исаака Голощекина Авдеев пошел на Злоказовскую фабрику и привел набранную там дополнительную команду под общим начальством Анатолия Александровича Якимова, рабочего той же фабрики. Всего на этот раз с Якимовым пришло 29 человек, а именно:

· Соловьев Александр

· Гоншкевич Василии

· Пермяков Иван

· Шулин Иван

· Петров Василий

· Петров Авксентий

· Сидоров Алексей

· Логинов Василий

· Логинов Иван

· Смородяков Михаил

· Путилов Николай

· Корзухин Александр

· Лесников Григорий

· Кшещеев Иван

· Устинов Александр

· Смородяков Александр

· Варакушев Александр

· Хохряков Степан

· Прохоров Александр

· Дерябин Никита

· Лабышев

· Фомин

· Дмитриев Семен

· Скороходов

· Пелегов Василий

· Бруслянин Леонид

· Осокин Александр

· Романов Иван

· Вяткин Павел

Эти люди были распределены так: первые десять из приведенного списка, бывшие закадычными друзьями Мошкина, были поселены в комнатах нижнего этажа дома Ипатьева и назначены для несения службы исключительно на внутренних постах, а всех остальных присоединили к сысертским рабочим и всю эту компанию убрали из нижнего этажа дома Ипатьева и перевели на жительство в реквизированное помещение дома Попова, напротив Ипатьевского дома по Вознесенскому переулку. Все охранники, поселенные в доме Попова, впредь несли службу только на постах внешней охраны и при пулеметах. Начальником всей объединенной команды все же остался Павел Медведев, а Анатолий Якимов стал третьим разводящим в команде.

Кроме перечисленных людей, в доме Ипатьева помещался еще какой-то военнопленный австриец, Адольф, прислуживавший в комендантской комнате, ставивший Авдееву и Мошкину самовары и исполнявший всякие мелкие поручения. Этот Адольф оставался прислуживающим и позже, при Янкеле Юровском и Никулине. Кто он был и куда делся после убийства — неизвестно. Затем при доме состоял легковой автомобиль в распоряжении коменданта, шофером на котором был рабочий также Злоказовской фабрики Люханов. Этот Люханов был тем самым шофером, который сменил у Американской гостиницы на грузовике советского шофера из гаража и который отвозил на этом грузовике тела убитых в район «Ганиной ямы».

Наконец, по документам, при «доме особого назначения» числился «заведывающий хозяйством дома особого назначения», каковую должность занимал какой-то Михаил Чащин, но никто из охранников, прошедших через следственное производство, в том числе и сам Медведев, никогда о нем не слышали и не подозревали существование ни такой должности, ни такого лица. Кто он был и какова его роль — неизвестно.

В указанном составе охрана Царской Семьи из сысертских и злоказовских рабочих несла свою службу с 30 мая по 4 июля, то есть пять недель. Все допрашивавшиеся свидетельствуют в один голос, что, безусловно, за время своей охраны эти рабочие не позволили себе никаких хулиганских или грубых шагов по отношению к кому бы то ни было из Членов Царской Семьи. Рабочие высказывали своим родным и знакомым свое удивление по поводу простого обхождения с ними со стороны бывшего Царя, который неоднократно во время прогулок в садике заговаривал с ними, расспрашивая о прежнем житье-бытье, о семейных делах, и большинство рабочих не чуждались этих разговоров. Не подлежит сомнению, что, если рабочие шли в охрану с известным предубеждением против бывшего Царя и Его Семьи, то, придя в более близкое соприкосновение с Ними и наблюдая за Их жизнью, они отказывались от этого предубеждения, и отношения их заметно изменялись в благоприятную для Царской Семьи сторону. Так, известно, что Авдеев и Мошкин, разрешив приносить Царской Семье со стороны молоко, яйца, масло и прочие продукты, потом не ограничились только этим, а стали передавать приносившим пищевые продукты женщинам поручения, исходившие от бывшего Государя и Членов Его Семьи: принести Ему табаку, принести ниток и т. п.

Наиболее «сознательный» из рабочих охраны, Павел Медведев, держал себя обособленно и не разговаривал ни с кем из Царской Семьи. Уйдя к нам от красных, он скрывался в Перми, служа санитаром в нашем 139-м госпитале. Однажды в его присутствии служащие госпиталя читали газету, в которой описывались условия содержания Царской Семьи в Ипатьевском доме. Когда все ушли и осталась одна сестра милосердия, Медведев не сдержался и сказал ей: «Это неправда, сестра, что пишут в газете, я очевидец, конвойным был тут, что плохо их кормили и дурно обращались, это неправда, отношения к ним, то есть к Царской Семье, охраны были хорошие, кормили Их хорошо — подавали суп и маленькие котлеты, а также четверть молока на день». А на допросе Сергеевым Медведев между прочим говорит: «Вопросом о том, кто распоряжался судьбой Царской Семьи и имел ли на то право, я не интересовался, я исполнял лишь приказания тех, кому служил… Повторяю, что непосредственного участия в расстреле я не принимал». Жена Павла Медведева жаловалась на мужа: «За последнее время он стал непослушным, никого не признавал и как будто свою семью перестал жалеть». Нельзя не согласиться с заключением Марии Медведевой: Павел «никого не признавал». Он не признавал в это время и Царя, да странно было бы иначе: он «сознательный», следовательно, шедший по путям социального развития под влиянием руководивших его мыслями и взглядами классов и кругов общества, а не духовного, и ушел от духовной идеологии своего народа, порвал с ним, как порвал и со своей семьей: «семью перестал жалеть». Для него, к этому периоду его мировоззрения, Царь мог быть только Правителем. Руководившие же им говорили ему: «Царь никуда не годится, он только душит и расстреливает народ», и свергли его. Что же осталось в понятиях Медведева о бывшем царе? Он стал человеком, как всякий другой, и как со всяким другим «начальство» может сделать, что ему угодно с ним, с этим человеком.

Медведев, вероятно, не интересовался и тем, что у него стало за «начальство»; когда оно перестало ему нравиться, он ушел от него, потому что «стал непослушным». До революции в нем был убит критерий духа; после революции новое «начальство» поколебало в нем и критерий материи: кормили хорошо, давали «суп, маленькие котлетки и четверть молока» — по одному с четвертью стакана молока в сутки на каждого из заключенных. Поэтому и суждение Медведева о хорошем отношении команды к Царской Семье должно приниматься с ограничительными условиями: «команда не позволяла себе ничего худого». Она состояла из тех же людей, что и Медведев, с той разницей, что как в менее «сознательных» рабочих, чем Медведев, руководившие ими до революции и развращавшие после нее не успели убить в них окончательно, как в Медведеве, духа русского человека. Для большинства из них бывший Царь так и оставался бывшим Царем, и как между собою они ни старались убедить друг друга, что Он такой же человек, как и каждый из них, ни один в глаза, в присутствии Его, не позволил себе какой-нибудь непристойности и только за глаза старались делаться большими атеистами и убеждали себя и других в этом площадной литературой на стенах дома и своих комнат.

Эволюционирование настроения и отношений массы рабочих-охранников в пользу Царской Семьи, видимо, наконец, вызвало опасение среди главарей советской власти и, предвидя скорую развязку событий, понудило их принять срочные, исключительные меры.

4 июля комендант Авдеев был отстранен от должности; его помощник Мошкин арестован; все злоказовские рабочие, содержавшие внутреннюю охрану, уволены из состава команды. Мошкину и рабочим было предъявлено обвинение в краже у Царской Семьи какого-то золотого крестика, и об этом их поведении было даже сообщено фабричному комитету. Интересно, что по поводу этой выдуманной советскими главарями кражи состоялось экстренное собрание рабочих Злоказовской фабрики, которое вынесло постановление, что проворовавшиеся рабочие «могут искупить свою вину только кровавыми ранами». Их всех отправили на фронт, но вскоре они разбежались, и многие спокойно вернулись к себе на фабрику.

Вместо Авдеева комендантом «дома особого назначения» был назначен член президиума и председатель чрезвычайной следственной комиссии Янкель Юровский, который на должность своего помощника взял из состава той же комиссии Никулина и 10 палачей для внутренней охраны дома, которых остальные охранники называли «латышами». Цифра 10 — не вполне определенна: Проскуряков говорит «приблизительно 10»; Медведев выражается «было их человек 10», а Якимов, дающий наиболее подробные и верные цифры подсчетов, говорит, что в расстреле участвовали «5 латышей и 5 русских из внутренней охраны, в том числе и Никулин». Происходит эта неточность потому, что свидетели более запомнили число людей, участвовавших в расстреле. А так как этих «палачей» видели все мало, ибо Янкель Юровский не пускал охранников в дом, а прибывших перед расстрелом Петра Ермакова и Александра Костоусова никто из охранников не знал, то точной цифры приведенных Янкелем Юровским с собой из чрезвычайки палачей никто определить не мог. Кажется, более точно, их было всего 7-8 человек, из коих 5 было нерусских и 2 или 3 русских. Из русских палачей известна фамилия только одного — Кабанов. Однажды Кабанов дежурил на посту внутренней площадки; проходивший мимо Государь Император, обладавший богатейшей памятью на лица, всмотревшись в Кабанова, остановился и сказал ему: «Я вас узнаю, вы служили в Моем Конном полку». Кабанов ответил утвердительно. Рассказывал об этом эпизоде сам Кабанов Якимову, откуда последний и знал его фамилию.

Из пяти палачей нерусских известны фамилии трех: латыш Лякс, мадьяр Вархат и Рудольф Лашер. Называли еще фамилию латыша Берзина, но утверждать, что таковой был в составе внутренней охраны — нельзя. Все они по-русски не говорили. Между ними был один, по-видимому еврей, который служил как бы переводчиком между Янкелем Юровским и остальными, но фамилия его осталась также невыясненной.

Со времени вступления в должность Янкеля Юровского русские охранники Сысертского завода и Злоказовской фабрики, жившие в доме Попова, несли службу только на наружных постах и у пулеметов. В дом, то есть в верхний этаж, где помещалась Царская Семья, кроме Павла Медведева, никого из остальных охранников больше не пускали. Сам Янкель Юровский, так же как и Авдеев, не ночевал в комендантской комнате, а приходил в дом часов в 8-9 утра и уходил вечером. Никулин же жил в доме постоянно, и к нему по вечерам часто приходила делопроизводительница чрезвычайной следственной комиссии Евдокия Максимовна Бахарева. В комендантской комнате стояло пианино, и Никулин по вечерам музицировал и пел, повторяя преимущественно тот же репертуар, в котором отличалась и мошкинская компания. Днем же они вместе с Янкелем Юровским пьянствовали и тоже горланили пьяные песни.

Вообще, по свидетельству охранников, при Янкеле Юровском положение Царской Семьи страшно ухудшилось. Доставка разнообразных продуктов была запрещена, Янкель разрешил приносить только четверть молока. Лазил он во внутренние комнаты Царской Семьи беспрестанно и для наблюдения держал все двери открытыми. Про отношения палачей сказать что-либо определенно нельзя; есть данные, что за эти последние двенадцать дней Их жизни Царской Семье пришлось много натерпеться от этих полулюдей, полузверей, что, вероятно, и отразилось на их настроении и внешней подавленности, которые были замечены диаконом Буймировым, когда он 14 июля с о. Сторожевым служили последнюю обедницу несчастным Августейшим Узникам.

Кроме перечисленных выше лиц постоянной охраны, в доме Ипатьева из советских деятелей бывали довольно часто, как уже указывалось, Исаак Голощекин, Белобородов и Дидковский. Один раз за все время Августейших Заключенных посетил, с поверочной комиссией, командующий 3-й армией Берзин, но больше, по-видимому, никого из советских деятелей в Ипатьевский дом не допускали.

Тем более совершенно непонятным исключением является факт посещения Царской Семьи доктором Деревенько. Как было сказано уже выше, ему одному из всех придворных оказалось возможным остаться в городе, где он поселился на частной квартире и обзавелся обширной практикой исключительно в среде еврейского населения города. В начале, при Авдееве, доктор Деревенько посещал Ипатьевский дом довольно часто; он же сговорился с этим комендантом и относительно приноса Царской Семье продуктов со стороны. Но как-то среди обывателей города, у которых Деревенько бывал, ни в коем случае не принадлежавшим к сторонникам большевиков, сохранилось очень мало воспоминаний о рассказах Деревенько про его свидания в этот исключительный период жизни Царской Семьи с Ипатьевскими узниками. Так, общие фразы, ничего не определяющие.

После назначения комендантом Янкеля Юровского, числа 5 — 8 июля, этот последний пригласил в дом доктора Деревенько, и после этого свидания доктор прекратил совершенно посещать Царскую Семью. Причины этого сам Деревенько объяснил интересовавшимся знакомым так: когда он, по указанному приглашению, прибыл в дом, Янкель Юровский повел его будто бы к Наследнику Цесаревичу, лежавшему с больной ногой, и спросил заключения Деревенько о состоянии болезни Его Высочества. Деревенько ответил, что он признает состояние ноги Наследника Цесаревича очень серьезным, которое ни в коем случае не может позволить Ему ходить. Тогда будто бы Янкель Юровский взял сам ногу Наследника, стал ее грубо ощупывать и мять и утверждал, что она совершенно здорова. Такое грубое медицинское обращение Янкеля Юровского с мучившимся Наследником Цесаревичем настолько якобы возмутило Деревенько как врача, что он решил больше совершенно не ходить в дом Ипатьева.

Известно только, что вскоре после этого случая доктор Деревенько поступил на службу советской власти в местный военный лазарет, а ныне остался среди большевиков в городе Томске. Допросить этого важного свидетеля следствию не удалось, так как не было известно, куда он уехал из Екатеринбурга, а потому от каких-либо заключений об этой личности приходится воздержаться.

Руководители

Во главе управления областью стоял «Уральский областной совет рабочих, крестьянских и армейских депутатов», возглавлявшийся «президиумом», с председателем рабочим Белобородовым, и «исполнительный комитет» этого совета, под председательством еврея Чуцкаева.

Белобородов — рабочий, 30 — 40 лет, с Лысвенского завода. Перед этим он работал на Надеждинском заводе, где в 1906 году вместе с Исааком Голощекиным был участником какого-то политического движения, закончившегося, однако, по-видимому, для Белобородова без особых последствий. Производил он впечатление человека необразованного, даже малограмотного, но был самолюбив и очень большого о себе мнения. Жестокий, крикливый, он выдвинулся в определенной среде рабочих еще при керенщине, в период пресловутой работы политических партий по «углублению революции». Среди слепой массы рабочих он пользовался большой популярностью, и ловкие, хитрые и умные Голощекин, Сафаров и Войков умело пользовались этой его популярностью, льстя его грубому самолюбию и выдвигая его постоянно и всюду вперед. Он был типичный большевик из среды русского пролетариата, не столько по идее, сколько по форме проявления большевизма в грубых, зверских насилиях, не понимавшей пределы натуры, некультурного и недуховного существа.

Среднего роста, худощавый телом, но с лицом скорее полным, смуглым, светло-русые волосы, расчесанные косым пробором, без усов и бороды, светло-карие глаза, прямой, но толстый нос — таков был внешний облик этого революцией выброшенного на верхи человека — орудия в руках истинных заправил советской власти — евреев.

Один из крупных большевистских деятелей Антон Валек, встретясь с Белобородовым после убийства Царской Семьи в Перми, поинтересовался у него о судьбе Семьи бывшего Императора. «Всех прикончили», — ответил Белобородов крайне неохотно и, видимо, отмахиваясь от подобной темы разговора. А на вопрос: принимал ли он сам участие в убийстве? — Белобородов сказал, что он в это время спал.

Это была ложь: свидетели-охранники удостоверяют, что Белобородов присутствовал при убийстве Царской Семьи и приехал в Ипатьевский дом 16 июля около 12 часов ночи вместе с Исааком Голощекиным, Петром Ермаковым и Александром Костоусовым. Он же участвовал и в грабеже Царских вещей 17 июля и в грабеже вещей, принадлежавших генералам Татищеву, Долгорукову, фрейлине Гендриковой и Е. А. Шнейдер, в помещении Волжско-Камского банка.

Чуцкаев — еврей; откуда родом, каково его прошлое — неизвестно. Женат он тоже на еврейке, урожденной Поляковой. Человек характера типичного конспиратора; пользовался большим влиянием; участвовал во всех секретных заседаниях по Царскому делу, но сам активным деятелем не выступил. Были некоторые данные, указывавшие, что он будто тоже был замешан вместе с Исааком Голощекиным и Белобородовым в политическом движении 1906 года, откуда будто бы и создалась связь между этими тремя мрачными личностями. Однако положительных сведений о Чуцкаеве, ко времени оставления нами Екатеринбурга, собрать не удалось.

В президиум областного совета входили: евреи — Голощекин, Сафаров, Войков, Хотимский, Чуцкаев, Краснов, Поляков, Юровский, Сыромолотов (кажется, еврей); латыш — Тупетул или Тундул; русские — Сакович, Анучин, Уфимцев и неизвестной национальности — Дидковский.

Голощекин Исаак, еврей; его партийная кличка была «Филипп». Ему было около 40 лет, роста — выше среднего, коренастый, полный, с порядочным животом, «брюхатый», как определяют его свидетели; волосы русые, с рыжеватым отливом, вьющиеся, расчесанные косым рядом, глаза темные, нос длинный, тонкий, усы очень маленькие, подстриженные, борода бритая, оставлявшая синеву на щеках; лоб большой, открытый. Он имел привычку все время ходить, и говорил, что эту привычку приобрел в тюрьме. В 1906 году он, кажется, был зубным техником на Надеждинском заводе; участвовал с Белобородовым в политическом движении; был судим и сослан в Сибирь.

Исаак Голощекин имел влияние и в Москве; там он был близок с Янкелем Свердловым и с Нахамкесом-Стекловым, а в Петрограде — с Герш Радомысльским-Апфельбаумом-Зиновьевым.

В Екатеринбурге Исаак Голощекин занимал должность областного военного комиссара и имел в своем непосредственном распоряжении отряд, носивший название «особого отряда при Уральском военном комиссариате». Когда организовывалась «перевозка» Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург, то «для сопровождения» Ее в распоряжение комиссара Родионова был выделен из указанного, Исаака Голощекина, отряда особый «Екатеринбургский отряд» под непосредственной командой какого-то Шиндера (а может быть, и Шнейдера; он подписывался очень неясно. Но так как он же состоял и начальником отряда палачей при чрезвычайке, то в Американской гостинице его знали и называли Шиндер).

Вот поименный состав этого «Екатеринбургского отряда», который до известной степени дает основание судить, что в действительности представляли собою силы советских Исааков Голощекиных, при помощи коих они и ему подобные главари советской власти вершили судьбу русского народа:

Ближайшими сотрудниками Исаака Голощекина по задуманному убийству всей Царской Семьи, кроме, конечно, Янкеля Юровского, были: окружной военный комиссар и член президиума Сергей Андреевич Анучин и Верх-Исетский военный комиссар Петр Захарович Ермаков.

Анучин Сергей Андреевич в мирное время был прапорщиком запаса. При мобилизации в 1914 году был призван на военную службу и назначен младшим офицером в 108-й пехотный запасной батальон, квартировавший в Екатеринбурге. В течение всей германской войны Анучин, пользуясь разными средствами и путями, уклонялся от посылки на фронт просто из-за трусости; однако угождениями начальству попал в конце концов в адъютанты этого полка, развернувшегося из первоначального батальона. Презрение и озлобление солдат против Анучина за трусость его были настолько велики, что когда уже при Керенском власть в частях перешла к солдатским комитетам, то одним из первых постановлений комитета этого полка было отправить Анучина под конвоем на фронт. Но в это время на фронте уже не воевали, а политиканствовали. Анучин очень скоро попадает в председатели дивизионного комитета; также быстро продвигается дальше вверх по тогдашней особенной иерархической лестнице, и Брестский мир застает его уже на должности командующего 3-й армией. Оттуда все же он постарался уйти, вернулся в Екатеринбург и здесь устроился окружным военным комиссаром.

Ермаков Петр Захарович личность несравненно сильнее Анучина и такая русская отрицательная сила, которая именно только и нужна была Исааку Голощекину. Поэтому непосредственного участия Анучина в убийстве Царской Семьи не видно, исключая присутствие в совещаниях президиума; имя же Петра Ермакова Исааком Голощекиным выдвинуто определенно и преднамеренно, а в акте самого убийства и в сокрытии следов убийства Ермаков является уже левой рукой Исаака Голощекина вместо Белобородова — другого проявившего себя в этом преступлении русского деятеля (правой же рукой все-таки все время остается Янкель Юровский).

Ермаков — коренной житель Верх-Исетского завода — этого центра большевистского пролетариата Екатеринбургского района; через него Исаак Голощекин располагает силой всей распущенной части заводской черни, готовой всегда на любое злодеяние, на гнуснейшее преступление, особенно если можно безнаказанно и без опасности поживиться чужим добром. Мальчиком Ермаков был писарем в заводской конторе. 1905 год выводит его на арену «политического» деятеля, что он проявляет сообразно своей совершенно испорченной натуре — выходит на большие дороги и начинает грабить, резать, душить, с хладнокровием и зверством, которые впоследствии поражали даже истых советских деятелей, не останавливавшихся ни перед чем. Этой деятельностью Ермаков составляет себе крупное состояние, но в 1911 году попадается, и Февральская революция застает его на каторге.

Амнистии, дарованные Керенским, освобождают Ермакова от каторги, а дальше он уже самостоятельно покидает место ссылки и возвращается к себе на Верх-Исетский завод. Здесь он вступает в ряды в то время еще тайных агентов будущей советской власти, куда-то часто уезжает, получает откуда-то крупные деньги и усиленно занимается скупкой оружия. Быть может, именно в этот период возникают его дружеские отношения с Исааком Голощекиным, по крайней мере когда после Октябрьского переворота и обоснования советской власти в Екатеринбурге Исаак Голощекин занял пост областного военного комиссара, он сейчас же провел в военные комиссары Верх-Исетска Петра Ермакова.

Ермаков выявил свою деятельность рядом невероятных зверств над своими же поселковыми и заводскими жителями. Он окружил себя подобными себе убийцами по натуре и стал грозой для всех окрестных жителей Верх-Исетского завода. Худой, с застывшим лицом, мертвыми, висевшими прямыми длинными нитями волосами как бы плохого парика, он был, как говорили несчастные обитатели окрестных хуторов и заимок, «сама смерть».

Правой рукой Ермакова состоял бывший кронштадтский матрос Степан Ваганов — такой же зверь, грабитель и хулиган, как и сам Ермаков. При них состоял как бы штаб из ближайших друзей Ермакова и из тех же подонков Верх-Исетского завода, откуда вышли и сами главари. Штаб этот составляли:

· Болотов Александр

· Леватных Василий

· Костоусов Александр и

· Грудин Алексей,

а для приведения в исполнение своих мероприятий Ермаков образовал свою «конную дружину» под начальством Александра Рыбникова.

Когда Исаак Голощекин и Янкель Юровский разрабатывали план убийства Царской Семьи, Ермаков был привлечен ими в число ближайших непосредственных участников. Ермаков же, видимо, указал им на район «Ганиной ямы», как место глухое и удобное для легкого сокрытия тел. Знал же он то место потому, что «Ганина яма» входила в сенокосный участок его приятеля и ближайшего сотрудника Александра Болотова. Поэтому Исаак Голощекин воспользовался и «конной дружиной» Ермакова для работ по сокрытию тел, а людей своего отряда использовал для внешней охраны всего района.

Конную дружину Ермакова, кроме перечисленных выше его ближайших сотрудников, составляли следующие жители Верх-Исетского завода:

· Скорынин Егор

· Шадрин Михаил

· Ярославцев Петр

· Курилов Василий

· Курилов Михаил

· Пузанов Петр

· Пузанов Сергей

· Казанцев Николай

· Сорокин Михаил

· Перин Илья

· Десятов Григорий

· Просвирнин Иван

· Ваганов Виктор

· Шалин Егор

· Третьяков Поликарп

· Медведев Александр

· Заушицин Иван

· Орешкин Капитон

· Гускин и

· Камаев.

Кроме всех перечисленных отрядов и лиц, сотрудничество с Исааком Голощекиным в деле убийства Царской Семьи принимала непосредственно ему подчиненная Екатеринбургская чрезвычайная следственная комиссия. Председателем ее считался официально Федор Николаевич Лукоянов, но в тех случаях, когда на заседаниях присутствовал Янкель Юровский, председательствование принимал последний, а Лукоянов занимал место члена комиссии. Комиссию составляли:

· Товарищ председателя Сахаров Валентин Аркадьевич.

· Горин

· Члены Родзинский и

· Кайгородов.

· Казначей Никулин Прокопий Александрович, он же был и помощником коменданта дома Ипатьева.

· Секретарь Яворский.

· Делопроизводитель Бахарева Евдокия Максимовна, урожденная Сивелева.

· Начальник «отряда палачей» — Шиндер.

Чрезвычайная комиссия занимала помещение Американской гостиницы, где жил и весь ее личный состав и где имели также постоянные комнаты Исаак Голощекин и Янкель Юровский, хотя и не жили там. Лукоянов, Горин и Родзинский были студентами из Перми, а Кайгородов — рабочий Мотовилихинского завода под Пермью. Откуда происходил Никулин и каково его прошлое — неизвестно; известно только, что он сильно зверствовал и расстреливал вместе с Бахаревой в Камышеве, за что и получил кличку «Пулеметчика».

Сахаров Валентин Аркадьевич был уроженец Перми, где его отец служил в лесопромышленных предприятиях. Когда Валентин был в 4-м классе реального училища, отец его умер. Валентин бросил училище и устроился на службу писцом в железнодорожном депо. Тут он учинил подлоги и мошенничество и был смещен на должность табельщика, но намошенничал и здесь, и был вовсе уволен от службы. По слезным просьбам матери, Валентина устроили поденно — рабочим при ремонте паровозов. В 1915 году Сахаров поступил на службу на Невьянский снарядный завод, но не удержался и на этом месте и несколько раз переходил с одного завода на другой, уклоняясь этим от военной службы. Все время старался он держаться ближе к городу, проводя время больше по различным притонам, чем работая на местах. С воцарением большевиков он записывался в их ряды, ходил с комиссаром Мрачковским на Дутовский фронт, но особенно отличился в тылу зверскими расстрелами интеллигентов и буржуев в Кушве, Тагиле и Бисерте. Ему было лет 25-26, высокого роста, худощавый, болезненного вида, блондин, без усов и бороды. В общем — характерный продукт, воспитавшийся в среде городских подонков.

Сахаров, как товарищ председатель чрезвычайной следственной комиссии, участвовал в секретном заседании в Американской гостинице, обсуждавшем план убийства Царской Семьи. Он подтверждал, что убийство было совершено именно так, как обрисовывалось из рассказов Михаила Летемина, Павла Медведева, Анатолия Якимова и Филиппа Проскурякова. Сахаров носил в Перми на пальце золотое кольцо с бирюзой и говорил, что это кольцо Великой Княжны Анастасии Николаевны, но при каких обстоятельствах и когда оно попало к нему, выяснить не удалось.

Таковы были сведения, собранные исследованием о главном руководителе преступлением в Екатеринбурге, Исааке Голощекине, и о тех людях и организациях, которыми он воспользовался для приведения в исполнение как самого убийства, так и мероприятий по сокрытию убийства и тел своих жертв. При последующих работах эти сведения в отношении некоторых лиц и организаций дополнялись новыми данными, что и будет отмечаться в дальнейшем изложении материалов, поступивших позже в следственное производство. К сожалению, недостаток источников, литературы и сведущих лиц в районе, где протекали работы по исследованию события, не дали возможности осветить фигуры Московских вдохновителей убийства Царской Семьи, но деятельность их настолько известна всей России, что едва ли установление прошлого этих настоящих властелинов царства пятиконечной звезды может внести благоприятные элементы для суждения об их нравственных и моральных принципах.

В заключение об Исааке Голощекине нельзя не отметить, что хотя 3-я армия, оперировавшая в районе Екатеринбурга, подчинялась не ему, а главнокомандующему Каменеву, но, как областной военный комиссар, Исаак Голощекин не мог не иметь с ней близких отношений. Выше был приведен состав «особого отряда» военного комиссариата, при посредстве которого советские власти поддерживали свое «народное» представительство в вопросах борьбы с внутренней крамолой. Перечисление высшего командного состава 3-й армии дает представление о том, кем пользовалась советская власть для отстаивания того же представительства в вопросах внешней борьбы.

Во главе армии стоял латыш Берзин. Его помощником был еврей Белицкий (псевдоним). Член военного совета армии — латыш Смигло. Уполномоченным членом высшего военного совета при армии — еврей Лашевич, который замещал Берзина при отъездах последнего из района армии.

Теперь о других членах президиума областного совета.

Сафаров, еврей, лет 27 — 30, среднего роста, тощий, лицо маленькое, веснушчатое. Родом он был из Киева, где, кажется, у его отца на Фундуклеевской улице был собственный дом. Как и многие из сынов горестного для России племени, уклоняясь от выполнения перед своей родиной гражданского долга, воинской повинности, Сафаров вовремя был отправлен родителями в Швейцарию, где и получил свое образование. Там же он вступил в компанию Бронштейна, Апфельбаума, Нахамкеса и прочих специфических деятелей Ленинской группы большевиков и пользовался среди них большим значением и влиянием. В Россию Сафаров прибыл в запломбированном вагоне в числе 30 главарей советской власти, которых германцы наняли и привезли для проведения своего гнусного политического замысла легкомысленных генералов и еврействующих банкиров.

Сафаров, иногда ставивший на своих подписях перед фамилией букву Г., как начальную его неизвестного имени, занимал в Екатеринбурге должность товарища председателя президиума областного совета, то есть товарища Белобородова. Видимо, он и был душой, мыслью и вдохновителем советских мероприятий в Екатеринбурге, искусно прикрываясь всегда именем председателя из русских рабочих и выдвигая его, как официальную главу власти, ответственным за все творившееся президиумом в области политики, развала и зверства, каковыми ознаменовалась деятельность власти в период лета 1918 года на Урале. С другой стороны, несомненно, что в рядах советской власти на Урале он являлся представителем и проводником идей той центральной, специфической группы большевистских главарей, которая работала в Москве, прикрываясь именем Ленина и якобы демократическими лозунгами, для укрепления исключительно своей деспотической, самодержавной и антихристианской власти.

Он имел право непосредственных сношений с главарями власти в Москве, и можно думать, что Белобородов иногда и не знал о распоряжениях, исходивших от имени президиума и даже за его, Белобородова, подписью, а потом представлявшихся ему в той окраске и толковании, какие были будто бы желательны пролетарской массе как акты и деяния, необходимые с точки зрения демократичности советской народной власти. Так, между прочим в документах, брошенных в телеграфной конторе, была найдена подлинная телеграмма, адресованная в Москву Янкелю Свердлову, следующего содержания: «Ваша 574. Приехавшие сюда майор Минисч и управляющий делами Елены Петровны Смирнов имеющие документы подписанные Сполайковичем нами арестованы обвинение введение заблуждение советские организации. Куда их направить. 4650. Облсовет. Белобородов». Вся эта телеграмма была писана от руки, которой воспроизведена и подпись Белобородова, но это была рука не Белобородова. Арестованные были направлены в тюрьму, где уже содержалась княгиня Елена Петровна Сербская, а затем 20 июля вместе с графиней Гендриковой и прочими заключенными переведены в Пермскую тюрьму, из которой были освобождены только 30 октября 1918 года и отправлены в Москву.

При исследовании дела об Алапаевском убийстве выясняется, что председатель Алапаевского исполкома Абрамов получил распоряжение об уничтожении содержавшихся там Великой Княгини, Великого Князя и Князей телеграммой из Екатеринбурга за подписью Сафарова. Есть основание думать, что Белобородов не подозревал о существовании и такого распоряжения своего товарища, о чем будет говориться дальше, и только позже узнал истину об исчезновении Алапаевских Узников и Их действительной судьбе.

Весьма характерно обрисовывается Сафаров в его собственной статье по поводу расстрела бывшего Государя Императора, напечатанной в газете «Уральский рабочий» одновременно с официальным объявлением властей о казни. Приводить ее целиком — нет охоты: это обычный набор лжи, ругани и демагогических, фейерверочных фраз, грубых и пошлых выкриков, специально подбираемых и выбрасываемых для легкого восприятия их низменными инстинктами черни и развращенной толпы. Но в заключительных словах этой статьи, в наглой внешней форме якобы победного гимна, невольно прорвался у Сафарова истинный смысл совершенного этими исчадиями еврейского народа ужасного злодеяния:

«Нет больше Николая Кровавого, и рабочие и крестьяне с полным правом могут сказать своим врагам: вы поставили ставку на императорскую корону? Она бита. Получите сдачи одну пустую коронованную голову…»

Вдохновителей и руководителей убийства Царской Семьи вел на совершение этого исключительного злодеяния вовсе не «народный приговор» — «уничтожить коронованного палача, героя расстрела 9 января 1905 года и Ленской бойни 1912 года». Это сильно бьющие, но лживые выкрики еврея Сафарова для ограниченного Белобородова, для черни. Исчадиям же еврейского народа, вдохновителям и руководителям нужно было этим убийством создать действительно какую-то пустоту, пропасть в сердце, в основе идеологии русского народа, которая могла бы обеспечить этим временным властелинам народной физической массы полную победу в будущем. Вся статья Сафарова наполнена перечислением тех внутренних и внешних опасностей, которые создались в то время для советской власти; он сам указывает, что вопрос существования этой власти стал в положение: быть или не быть. И видит в возможности возрождения идеологии «Божьей Милостью» главную опасность, хотя бы она прикрывала «коронованную голову палача». В понятии изувера еврейского племени убийство им было совершено не над бывшим Российским Правителем, а над религиозной идеологией русского народа, видевшего в своих Правителях Царя «Божьей Милостью».

Сафаров ныне находится в Москве и играет видную роль в центральном комитете партии коммунистов.

Войков, еврей, лет 28 — 30; высокого роста, тощий; лицо длинное, веснушчатое, бороду и усы брил; глаза голубые, нос большой и не тонкий; уши торчащие; волосы светлые, волнистые. По-русски называл себя Петром Лазаревичем. Отец его был фельдшером на Надеждинском заводе, но сынка еще мальчишкой отправил в Женеву, где тот и получил образование. В Швейцарии, подобно еврею Сафарову, еврей Войков вошел в круг Бронштейна, Нахамкеса и прочих, и с ними же прибыл в Россию в запломбированном вагоне. В Екатеринбурге Войков занимал должность областного комиссара снабжения и члена президиума.

Жил еврей Войков не только богато, но прямо-таки роскошно. Занимал он лучший в городе особняк, дом «Главного Начальника»; имел автомобили, роскошные выезды, а жена его, тоже еврейка, тратила безумные деньги на туалеты, обстановку, приемы и старалась поддерживать аристократический тон в обществе.

В совете Войков пользовался также большим влиянием и шел всегда и во всем рука об руку с евреем Сафаровым. Безусловно, он был посвящен во все детали убийства Царской Семьи, и если не принимал в нем активного участия, как Исаак Голощекин, то косвенное отношение, как увидим впоследствии, имел большое. Его фраза по поводу тайны, покрывающей подробности убийства бывшего Государя Императора: «мир никогда не узнает об этом» — стала исторической для Царского дела и помогает объяснить многое, что иначе оставалось бы неясным и необъяснимым.

Сыромолотов. Многие утверждают, что он еврей. Родом происходит откуда-то из Троицы или из-под Челябинска, но точно неизвестно. Учился в Екатеринбурге в Уральском горном училище, по окончании которого определился в горные техники. Здесь он пустился во всякого рода грязные аферы, спекуляции, на которых нажил до 2.000.000 состояния, но из Горного управления его выгнали. Тогда он устроился в Управление Верх-Исетского завода, но и оттуда за темные дела был удален. Был он не только пьяница, но форменный алкоголик.

При советской власти Сыромолотов занял должность областного комиссара финансов. Носил он имя Федора Федоровича.

Сыромолотов не принимал участия в убийстве Царской Семьи, кроме участия в заседаниях президиума, членом которого он состоял по должности. В дни 16 — 17 июля его даже не было в Екатеринбурге, так как он не возвращался из Перми, куда был послан, как уже упоминалось, для организации дела согласно указаниям центра, от которого потом, видимо, отказались.

Это был уже зрелый человек, лет 40 с лишним; среднего роста, полный, лицо кругловатое, полное, смуглое; усы темно-рыжие, подстриженные, бороду брил; волосы на голове темно-русые, коротко-стриженые.

Поляков, Хотимский и Крылов, три еврея, дополнявшие кворум областного президиума и обеспечивавшие всегда Сафарову большинство голосов.

Первый занимал должность тоже какого-то комиссара финансов и состоял в родстве с Чуцкаевым, председателем исполкома.

Второй был областным комиссаром земледелия, имел лет 30, высокого роста, с черными волосами, нос длинный, с горбинкой, уши большие и торчащие. В Екатеринбурге носил усы и бороду, но после бегства в Пермь сбрил их.

Третий занимал всего только должность городского комиссара здравоохранения, но ничего общего с медициной не имел. Известно, что вместе со своей женой Фани Янкелевной, служившей в совете секретаршей, он отличился зверствами и расстрелами в Камышлове. В президиуме он пользовался большим влиянием, а в городе его считали одним из активнейших деятелей советской власти.

Биографические сведения о Саковиче были даны в первой главе настоящей книги и к этой личности придется вернуться еще в будущем. Теперь же необходимо коснуться второй, после Исаака Голощекина, личности, игравшей исключительную роль в деле убийства Царской Семьи.

Юровский Янкель Хаимович. Родился в Томске в 1878 году, где родители его, Хаим Ицкович Юровский и мать Энта Моисеевна, занимались торговлею железом, старьем и другим хламом. Семью составляли 7 сыновей и 1 дочь: двое сыновей и дочь жили в Америке, два сына были в плену в Германии; один сын, служивший в Петрограде на оружейном заводе, по роспуске армии поселился в Харбине, и один сын, часовой мастер, в Томске.

Янкель Юровский, младший из сыновей, тоже долгое время пробыл в Америке и перед возвращением в Россию принял лютеранство. В Томске, по возвращении из-за границы лет 20 тому назад, он женился на Мане Янкелеане и поселился окончательно в Екатеринбурге, где обзавелся фотографией и часовым магазином. К 1918 году у него было трое детей: Рима 18 лет, Александр 13 и Женя 9 лет; в 1916 году к нему переселилась из Томска овдовевшая мать, старуха 70 лет.

В 1914 году по мобилизации Янкель был призван на военную службу и зачислен в 108-й запасной батальон. Здесь ему удалось попасть в фельдшерские ученики и он определился в школу фельдшеров при местном военном лазарете. В школе Янкель встретился с преподававшим там доктором Архиповым и на почве политических собеседований и споров сошелся с ним и пользовался его особым покровительством. Дисциплина в школе была вообще строгая; все ученики, например, должны были обязательно жить в казарме. Но Янкеля Юровского Архипов почему-то выделил из всех прочих, держался с ним на «близкой ноге» и даже разрешал жить на частной квартире. По окончании школы Янкель Юровский с правами ротного фельдшера был оставлен Архиповым при местном лазарете, что избавило Янкеля от службы на фронте.

Вообще лично Янкель Юровский не испытал на себе никакого особого гнета существовавшей в России Царской власти, и, наоборот, судьба делала для него сплошь да рядом исключения, ставившие его в привилегированное положение по сравнению с каким-нибудь обыкновенным обывателем и тем паче с крестьянином, терпевшим и нужду в своей домашней жизни, и тяготу военных походов рядовым бойцом.

Убийство царской семьи и членов Дома Романовых на Урале

Но вот когда произошла Февральская революция, Янкель Юровский оказался первым в рядах недовольных всем и всеми. Развязный в словах и речи, нахватавшийся за границей поверхностных понятий о социализме, не смущавшийся ложью, наглой, но популярной в то время клеветой, он сразу всплыл на поверхность взбаламученной революцией темной массы и был избран командой лазарета делегатом в состав образовавшегося в Екатеринбурге совета рабочих и солдатских депутатов. Отсюда началась его работа как политического деятеля. Прежде всего она направилась против администрации того же местного военного лазарета: то были выпады на скверную пищу, тухлое якобы мясо; то на буржуйность русских врачей лазарета; то на бездеятельность и нерадение администрации и т. п. Однако назначавшиеся советом ревизии, поверки, осмотры не подтвердили наглых и явно ложных наговоров Янкеля Юровского. Он остался недоволен самим советом, взял двухмесячный отпуск и исчез. Куда? Где он был в это время? Неизвестно.

Незадолго до большевистского переворота Янкель Юровский появился снова в городе. Он стал в ряды самых крайних левых и резко осуждал все политические течения правее его; он вернулся еще более озлобленным и, видимо, чего-то ждал. Свершился Октябрьский переворот; власть перешла к советам; Янкель попал в заправилы большевистского режима и встал в ряды главарей советской власти в Екатеринбурге, в ряды ее вдохновителей — изуверов-евреев.

Он занимал всякие должности: и члена президиума, и комиссара юстиции, и коменданта Ипатьевского дома, и при всем том сохранял постоянно первенствующее значение в чрезвычайной следственной комиссии, которая при нем и начала образовываться. Там он председательствовал даже в присутствии Белобородова, Голощекина, Сафарова, Чуцкаева; в недрах этой мрачной, могущественной всероссийской советской организации Янкель Юровский занимал исключительное положение. Говорят, что он был в Екатеринбурге представителем какого-то центрального органа чрезвычайной комиссии, к которой принадлежал и Исаак Голощекин.

Если заглянуть в домашнюю жизнь Янкеля Юровского, то становится совершенно ясным, что он не имел по своему существу ничего общего с теми социалистическими и коммунистическими принципами, с которыми выступал он и остальные ему подобные главари-евреи в рядах советской власти и в официальных органах их управления. Патриархальный образ жизни древнееврейского характера, со всеми заветами и преданиями старцев, унаследованными с учением фарисейской секты Израиля, — насколько следовал этому порядку сам Янкель — сказать трудно, но во всяком случае он его терпел; принятое им за границей лютеранство было лишь необходимой политической формой для своего времени и, по-видимому, давно им забылось. Буржуй по существу, он вел свое хозяйство, как вел его 20 лет перед этим, с определенной тенденцией к наживе капитала. Он имел небольшое дело, но сам с того момента, когда стал советским деятелем, перестал в нем работать, а спокойно нанимал частных рабочих и вполне легко уживался с ними, хотя, по его собственному выражению, они «очень и очень были далеки от большевизма». Янкель у себя дома не только не большевик, но он даже не марксист и вообще никакой социалист.

В своей советской политической деятельности он тоже далеко не постоянен в строгости проведения проповедуемых принципов уничтожения всего, что стоит на пути к власти пролетариата: уничтожая поголовно всю Царскую Семью и всех даже слуг, состоявших при ней, он, полномочный властелин чрезвычайки, не трогает доктора Деревенько, явно скомпрометированного в каком-то деле, за которое слетел со своего места даже комендант Авдеев, а Мошкина упрятали в тюрьму. Определенный же буржуа Деревенько остался неприкосновенным. Янкель Юровский не такой глупый человек, чтобы не видеть, кто такой комиссар Сакович, что он представляет собой по существу своей подлой натурой? Бывший «белоподкладочник», сегодня пролетарий, завтра белогвардеец, в зависимости от того, что выгодно по сезону. Но Янкель Юровский, искореняющий контрреволюцию, саботаж и спекуляцию, перед Саковичем закрывает глаза и видит в нем представителя пролетарской власти. Янкель Юровский знает отлично, что если бы его дочь Рима встретилась в глухом лесу с Петром Ермаковым, то она, безусловно, познала бы «свободу личности» этого каторжника и прелесть воспеваемой ее отцом пролетарской власти; но он не гнушался тем не менее Петром Ермаковым, они становятся братьями по оружию в кровавой драме Ипатьевского дома.

Янкель Юровский не христианин, не мудрый сын религии своего народа, не пролетарий, не социалист, не буржуй, не народоволец, не монархист. Кто же он?

Еврейский изувер.

В материалах следственного производства Сергеева фигурирует еще фамилия Дидковского, который, по словам Чемадурова, часто посещал дом Ипатьева, контролируя содержание и охрану Августейших Узников. По собранным сведениям выяснилось: Дидковский Борис Владимирович, уроженец Волынской губернии, воспитывался в Женеве. На Урал он прибыл в качестве коллекционера при профессоре геологии Дюпарке и был оставлен им для работ в Николо-Павдинском горном округе. Когда произошел большевистский переворот, Дидковский был избран от этого округа в депутаты областного совдепа в Екатеринбург и занял здесь влиятельное положение. Во всех случаях отсутствия Белобородова Дидковский замещал его в областном совете депутатов, но, видимо, не принадлежал к партии коммунистов, а скорее был социал-революционером. Под конец власти советов в Екатеринбурге замечалось расхождение Дидковского с Белобородовым, и в совете образовались две партии, взаимно враждовавшие. Однако президиум стоял на стороне Белобородова, и партия Дидковского не получила значительного развития.

Несмотря на заграничное воспитание и внешний вид интеллигента, Дидковский все же остался человеком некультурным, грубым и хамоватым. В интимные совещания президиума он не приглашался и, по-видимому, не был посвящен в предположения советских главарей относительно убийства Царской Семьи, так как ни в каких материалах, относящихся к подготовке и к совершению убийства, фамилия Дидковского не встречается. Куда он делся после эвакуации из Екатеринбурга — неизвестно.

Вдохновители по лжи

Преступления вдохновляются идеями, побуждениями или расчетами, носителями которых являются или отдельные лица, или сообщества людей, руководящихся определенными целями. Историческо-национальные преступления, кроме того, вдохновляются зачастую целым рядом предшествовавших исторических и национальных положений, элементов и факторов политического характера, логически приводящих к неизбежности заключительной катастрофы.

Было бы большим заблуждением рассчитывать исчерпать в настоящих материалах и мыслях обширность и глубину всех исторических обстоятельств и причин, приведших Царствовавший Дом России к трагедии в Ипатьевском доме, и задача текущей работы исследования преступления ограничилась лишь попыткой установить ближайшие влияния и современных деятелей, вдохновивших конец последнего акта исторической драмы, постепенно слагавшейся вокруг Августейшей Семьи Дома Романовых.

Естественно, что исследование совершившегося преступления и изучение обстоятельств, сопровождавших это исключительное по изуверству событие, не могли ограничиться только простым установлением данных: кто из советских деятелей и адептов ее власти принимал фактическое участие в уничтожении в ночь с 16 на 17 июля 1918 года членов Царской Семьи в городе Екатеринбурге; кто в ночь с 18 на 19 июля того же года сбросил в Нижне-Семиченскую шахту под Алапаевском Великую Княгиню, Великого Князя и Князей Дома Романовых, содержавшихся советской властью в этом городе, и кто, наконец, увел в ночь с 21 на 22 июня того же года из гостиницы в Перми Великого Князя Михаила Александровича и расстрелял Его в лесу за Мотовилихинским заводом?

Уже данные предварительного следствия Сергеева давали основание усматривать существование во всех этих преступлениях общей идеи, общего плана их выполнения и общего руководства из одного какого-то центра. Сергеев полагал, что в отношении всех перечисленных преступлений таким вдохновляющим центром являлся исключительно Уральский областной совет или его президиум. По его мнению, эти убийства нельзя было рассматривать иначе, как самочинные акты местных советских представителей, действовавших вполне самостоятельно, на свою личную ответственность, и совершенно отрицал причастность к идее, плану и руководству этими событиями центральной власти в Москве. Характерно, что такое же именно положение проводилось и представителями как центральной, так и местной советской власти. Это видно из их официальных извещений о расстреле бывшего Царя, в коих говорилось, что расстрел был произведен «по постановлению президиума областного совета РК и КД Урала», а затем позднее и из инсценированного ими в Москве процесса по поводу убийства всей Царской Семьи, на котором вся инициатива преступления была приписана фантастическому члену Екатеринбургского совета и председателю чрезвычайной комиссии эсеру Яхонтову, которого и расстреляли за это будто бы совершенное им в целях дискредитирования советской власти самочинное преступление.

Казалось бы, что сама жизнь уже достаточно указала, что никаким официальным извещениям и заявлениям советских властей верить нельзя. Ложь профессиональная и ложь профессионалов — иначе невозможно характеризовать способы и приемы правления и деятельности советских представителей большевистского режима. Той же ложью были наполнены и их официальные извещения о расстреле бывшего Царя, во-первых, потому, что никакого приговора президиума о расстреле «Николая Романова» постановлено не было, хотя бы по той причине, что расстрелян был вовсе не один бывший Царь, а вся Царская Семья, а во-вторых, и потому, что убийства Членов Дома Романовых имели место не только на Урале, но и в других пунктах Европейской России, и все в тот же период лета 1918 года. Следовательно, вдохновлявший эти преступления центр должен был быть не на Урале, а в другом месте России или мира, откуда идеи и планы центра приводились точно в исполнение на местах послушными не только по форме, но и по духу агентами главарей этого центра. На Урале могли быть лишь руководители и исполнители преступлений.

Эти соображения понудили Соколова направить работу следствия по более широким путям, в целях осветить степень причастности к кошмарному, изуверскому убийству бывшего Государя Императора и Его Семьи представителей центральной советской власти в Москве. С этой целью были предприняты новые розыски различных документов в бывших советских учреждениях и на покинутых ими квартирах, в телеграфных и почтовых учреждениях Екатеринбурга, Перми, Тобольска и Тюмени. Были приняты меры к выяснению деятельности главарей преступления после бегства их из Екатеринбурга и предприняты шаги в целях розыска и поимки чинов охраны «дома особого назначения», часть коих после взятия нами Перми бежала от советской власти и скрывалась среди населения в Сибири. Особое внимание Соколов уделил допросам целого ряда лиц из числа состоявших при Царской Семье в Тобольске и близко знавших Ее личную жизнь и, с другой стороны, допросам тех из местных жителей, которые за время нахождения советской власти в Екатеринбурге имели какое-либо отношение к отдельным ее представителям и могли случайно слышать от них суждения и мнения как по вопросу, непосредственно касавшемуся преступления, так и по характеристике вообще общего положения советской власти того времени в России. Наконец, для более широкого освещения вопроса и исследования идей, вдохновивших преступление, были собраны различные материалы, литературные труды, брошюры и заметки периодической печати, излагавшие и оценивавшие события последнего времени и позволившие несколько изучить вопросы исторического и национального характеров, имевшие отношение к переживаемым Россией событиям.

Результаты исследования дали много материала; материала, может быть, недостаточного для окончательного установления фактических вдохновителей, идей, вдохновлявших преступление, но достаточного, чтобы утверждать, что вдохновители трагических событий были не на Урале. Вопрос исследования преступления в этой области не кончен и не мог быть закончен в тот краткий срок, который имелся в распоряжении следствия и расследования. В окончательных выводах это по существу вопрос будущих историков и будущей России. Настоящее же исследование во всем последующем повествовании этой книги дает только сырой материал и некоторые мысли, вытекающие: 1) из общего характера большевистского движения в России; 2) из основных свойств некоторых главнейших советских деятелей и 3) как следствие некоторых исторических событий, предшествовавших современной катастрофе в России и разыгравшейся трагедии в Ипатьевском доме.

Среди народов России, как и среди всех прочих народов мира, живет государственно рассеянным, но тесно сплоченным в племенном отношении еврейский народ. Отличительными чертами всей четырехтысячелетней истории этого народа являются: невероятная слабость государственных устоев нации и исключительная сила племенного начала семитической расы. За весь долгий срок своего мирового существования самостоятельным национальным государством еврейский народ продержался всего около 515 лет (от Иисуса Навина до разделения на Иудею и Самарию), но даже и в течение этого короткого государственного периода жизни еврейство по причинам внутренних раздоров восемь раз теряло свою самостоятельность, подпадая на разные сроки под рабство другим народам, так что чисто самостоятельным народом Израиль пробыл всего около 330 лет (то есть менее десятой части своего исторического существования).

История Израиля, а позднее еврейского народа, — это история почти сплошных, непрерывных, духовных и социальных революций. Никакой другой народ не выдержал бы тех революционных потрясений с их последствиями, которые выдержало еврейское племя, и, вероятно, или совершенно исчез бы с арены мирового существования, или, если бы и сохранился, то в существенно видоизменившемся племенном состоянии и вне какого-либо значения в политической и духовной жизни других народов мира.

Но еврейский народ не исчез, не ассимилировался и не потерял мирового значения. Евреи, говорят, страшная мировая сила. Их расовая энергия, выносливость, живучесть и стойкость побеждали и побеждают все те невероятные гонения, притеснения и истребления, которыми наполнена история этого народа со времен Египетского плена и до наших дней. Нынешнему еврейскому народу приписывают сосредоточение в своих руках колоссальных материальных богатств во всем мире. Ему придают исключительное влияние на политические и особенно социальные мировые вопросы. Еврейского народа и связываемого с ним еврейского вопроса боятся и вместе с тем ненавидят и презирают, как боятся и презирают скверную, грязную болезнь.

В древней истории мира Израилю было дано больше, чем какому-либо другому народу: Израиль был народом избранным, тем народом, который из своей среды дал миру Великих Пророков религии Единого Бога; дал позже Святую Деву — Матерь Божью; Мессию — Христа и величайших проповедников учения любви — Апостолов Павла, Иоанна и Петра. Еврейский народ в своей мистической и знаменательной истории послужил тем остовом дерева, к которому привились ветви христианского учения всего мира.

И вместе с тем евреи, говорят, есть источник почти всех социальных катастроф, периодически посещающих мир. Еврейский народ создал нынешних Бронштейнов, Апфельбаумов, Голощекиных и Юровских и дал опору Лениным, Красиным, Белобородовым и Ермаковым для совместных с ними социалистических экспериментов над несчастным Российским народом. Еврейский народ, говорят, ненавидит все христианские народы, как вечный укор ему в преступлении предков и как своих естественных религиозных противников. Еврейский народ есть то зло, тот народ «сынов Лжи», который стремится возводить на земле свое царство, царство антихристианское, и покорить ему Христианский мир…

Так ли это?

Еврейский ли народ зло? — народ «сынов Лжи»? Еврейскому ли народу дал Великий Учитель это определение?

«Ибо не все те Израильтяне, которые от Израиля, и не все дети Авраама, которые от семени его», — говорит Апостол Павел.

Пожалуй, никогда «еврейскому вопросу» в России не угрожало принять такие болезненные и острые формы, какие могут создаться в случае крушения советской власти. Уманьская резня, Запорожские погромы XVI столетия могут оказаться ничтожными по сравнению с тем взрывом народной ненависти к евреям, с той дикой и слепой злобой, которые ныне накапливаются во всех уголках Европейской и Азиатской России, среди всех коренных народов разоренной России, под влиянием особых условий, вытекающих из сущности большевистского учения.

Носителями идей, проповедуемых большевиками, являются индивидуумы самых разнообразных наций всего света. Но нельзя отрицать того факта, что в России евреи составили слишком большой относительный процент в среде главнейших советских руководителей, и это обстоятельство создает в массах твердое убеждение, что все зло, постигшее Россию, исходит от евреев.

Большевики проповедуют принципы интернационализма. В глазах массы этот последний выгоден и желателен только евреям, рассеянным по всему свету. За 2500 лет своего интернационального положения они приспособились к такому, захватили почти во всех странах в свои руки финансы, торговлю и печать, что при торжестве интернационала предоставит им и политическую мировую власть. Отсюда среди национальных народных масс сложилось мнение, что еврейство пользуется крайними социалистическими идеями и формами лишь как средствами для достижения их личной, самодержавной, мировой гегемонии.

Большевизм теоретически отверг все религии, но практически притеснениям подверглись в России только христианские церкви, христианские религии. Советская власть не трогала ни раввинов, ни синагог, ни еврейской религии. Это особенно резко подчеркнуло специфический дух советской власти, хотя, безусловно, ее главари из еврейского племени сами отверглись и от своей религии. Тем не менее в русской народной массе глубоко вскоренилось заключение, что антихристианство большевистского учения создано и проводится евреями.

Массовое засилие евреями высших административных и политических должностей советских органов управления, особые привилегии, которыми пользуются эти лица, служат только подтверждением народной молвы о роли евреев в современных событиях в России. Провозглашенные русско-еврейскими главарями большевистского учения принципы народовластия, проповедуемые ими высокие лозунги всемирного равенства, братства и свободы не только не разрешили в России исторического, больного и мрачного «еврейского вопроса», а, наоборот, усугубили его, и едва ли можно сомневаться в неизбежности в недалеком будущем невероятных массовых, кровавых еврейских погромов. Десятки тысяч Ицек, Мовшей, Срулей, Сар, Ривок и прочих бывших граждан Израиля, а ныне жителей различных грязных местечек Теофиполей, Белгородок, Чарторий и Межибужий заплатят разгромами, разорением, имуществом и жизнью за социальные, кровавые и изуверские эксперименты своих единоплеменников Бронштейнов, Цедербаумов, Тобельсонов, Голощекиных и Юровских, и едва ли кто-либо способен предотвратить эти новые потоки крови, грядущий ужас насилий над еврейской голытьбой со стороны обманутой и изнасилованной толпы народов России.

Еврейские главари советской власти на крови христианской интеллигенции взрастили и закалили российский пролетариат для завершения кровавой большевистской эпопеи кровавыми еврейскими погромами.

Разрешала ли когда-нибудь кровь «еврейский вопрос?»

Никогда.

«Еврейский вопрос» в глубоком значении — это вопрос идейный. Преследования, насилия, избиения не разрешают идей, а утверждают их последователей и создают им ореол мучеников, жертв. Так, в первые три века ужасных гонений, изуверских истреблении последователей идей Христа христианство укрепилось, разрослось и победило окончательно мир.

В борьбе идей побеждает не сила. Напрасно пренебрегать этим законом.

И тем не менее как в период древнейшей истории, когда Израиль был окружен языческими народами, так и в новейшей истории, среди христианского мира, и власти, и общественные круги, и целые народы шли постоянно по ложному пути разрешения «еврейского вопроса» через кровь, насилие, избиение, не останавливаясь даже в своих побуждениях желанием поголовно стереть еврейский народ с лица земли и тем покончить будто бы с его вопросом.

«Как скоро будет получено это письмо, — писал Птоломей Филипатор приказ обитателям Египта и местным военачальникам и воинам, — тотчас упомянутых нами людей с их женами и детьми выслать к нам на смертную казнь, беспощадную и позорную, достойную таких злоумышленников. Если они в один раз будут наказаны, то мы надеемся, что на будущее время наши государственные дела придут в совершенное благоустройство и наилучший порядок. Если же кто укроет кого из Иудеев, от старика до ребенка, не исключая грудных младенцев, должен быть истреблен со всем его домом жесточайшим образом. А кто откроет кого-либо, тот получит имение виноватого и еще две тысячи драхм из царской казны, получит свободу и будет почтен. Всякое место, где будет пойман укрывающийся Иудей, должно быть опустошено и выжжено так, чтобы никому из смертных ни на что не было годно на вечные времена».

Так мыслил язычник за два века до Рождества Христова и о том же мечтают ныне многие, дерзающие считать себя христианами.

Не в состоянии были, видимо, перевоспитать взгляды массы на «еврейский вопрос» и социальные теории братства, проповедывавшиеся в советской России Лениным, Кронштейном и их единомышленниками интернациональной политической веры. Судя по доходящим сведениям, в советской России уже сейчас вспыхивают местами еврейские погромы, истребляются комиссары-евреи, и тысячи еврейских семей бегут куда попало, бросая свое имущество и достояние. «Еврейский вопрос» советским режимом углублен, расширен и возведен на степень вопроса религиозного и национального.

Советская власть в России отождествляется с властью еврейской. Ленин, Красин, Бухарин, Парский, Белобородов, Медведев, Ермаков и прочая плеяда российских большевистских руководителей и исполнителей для психологии народа, массы сохраняют значение личных деятелей, имен собственных. Бронштейн, Цедербаум, Нахамкес, Голощекин, Сафаров, Юровский — в той же психологии — принимаются как коллективы, имена нарицательные — это еврейский народ. Такова историческая психология масс в отношении каких-либо событий, где участвует хотя бы один еврей. Она воспиталась историей «еврейского вопроса», по существу положений, из которых он исторически слагался, и по вине различных представителей самого еврейского народа.

Когда совершается какое-нибудь событие, в котором участвуют евреи или хотя бы один еврей, то психология народных масс всегда обобщает их участие и относит событие к разряду совершенных будто бы всем еврейским народом. В поступках и деяниях одного еврея виновным считается весь еврейский народ. Народные массы не способны пока проводить грани между Янкелем, старьевщиком в Теофиполе, и Янкелем Свердловым, председателем ЦИКа в Москве; между Исааком Юровским, часовщиком в Харбине, и Янкелем Юровским, руководителем идейного преступления в Ипатьевском доме; между Рубинштейном, гением музыкального мира, и Бронштейном, гением кровавых социалистических операций. Для толпы да и для значительной части интеллигентной общественной массы всякое зло, творимое при участии того или другого Янкеля или Лейбы, исчерпывается нарицательным определением — еврей. Лейба Бронштейн — еврей; Исаак Голощекин — еврей; Янкель Теофипольский — еврей; Сруль Чарторийский — еврей. Следовательно, преступления Бронштейна, Голощекина, Янкеля, Сруля суть преступления евреев, еврейского народа. Еврей один — никогда не действует; за одним, кто бы он ни был, всегда стоят все другие евреи, весь народ.

Такова психология масс.

Эта первая роковая историческая ошибка, осложняющая соответственное разрешение «еврейского вопроса».

Из среды русского народа вышел Ленин, но никто не скажет, что весь русский народ состоит из Лениных или исповедует ленинские принципы. В Англии в свое время появился знаменитый Джек — потрошитель животов, но никто не делал из него ответственным весь английский народ. Но довольно, чтобы из среды еврейского племени появился один Бронштейн или какой-нибудь еврей, обвиняемый в ритуальном убийстве или в каком-либо другом преступлении против общества, и весь еврейский народ будет считаться солидарным с Бронштейном или другим преступником и ответственным, как ответственны перед обществом эти преступники.

В существовании такого исключительного явления для еврейского народа повинны больше всего сами представители этого племени.

Нынешний еврейский народ такой же народ, как и всякий другой, и нет никаких причин быть ему лучше, чем другие народы. Скорее обратное, рассеянность его по всему свету, среди самых разнообразных племен, соприкосновение с элементами различных моральных и нравственных качеств и свойств может лишь умножать количество отрицательных сынов еврейского племени, способствовать созданию в его среде исключительных уголовных и политических преступников, появлению темных и уродливых сект, учений и различных изуверских увлечений. Тем не менее разнообразные еврейские представители — административные, религиозные и общественные — не желали считаться с общими условиями, существующими для всех других народов, и при каждом обвинении в чем-либо еврея считали нужным выступать на защиту его, обыкновенно еще до судебных разборов, от имени всего еврейского народа. Достаточно вспомнить дело Дрейфуса или хотя бы более знакомое для России дело Бейлиса, обвинявшегося в 1911 году в ритуальном убийстве мальчика Ющинского.

По поводу ритуальных убийств существует обширная литература, берущая свое начало едва ли не со II века, когда еще сами евреи обвиняли первых христиан в ритуальных преступлениях. Бывали ли такие уродливые секты? Существуют ли они теперь? Это вопрос особого исследования. Во всяком случае давность этого вопроса не позволяет судить о нем поверхностно, и чем больше главного света проливалось бы на него, тем скорее истина стала бы известна миру. Вместо этого представители и защитники еврейского народа при каждом возникновении обвинения кого-либо из евреев в ритуальном преступлении подымают по этому поводу такой мировой шум, который, с одной стороны, разжигает лишь страсти спорящих сторон и не способствует этим установлению истины, а, с другой стороны, сами втягивают зачем-то в борьбу страстей имя всего еврейского народа. Так, например, едва возникло дело Бейлиса, как 813 раввинов сочли нужным выступить с голословным протестом в возводимом на Бейлиса обвинении:

«Мы, раввины, посвятившие свою жизнь всестороннему изучению еврейской веры, ее письменности и устных преданий, протестуем с глубоким возмущением и негодованием против кощунственного обвинения и приемлем священный долг перед лицом Всемогущего Бога, Бога Израиля, и перед всем миром торжественно заявить:

Нигде, ни в Священном писании, ни в Талмуде, ни в комментариях к ним, ни в Зогаре, ни в Каббале, ни в каких-либо из произведений, имеющих хотя бы самое отдаленное отношение к еврейскому вероучению, ни даже в устных народных преданиях, нигде не содержится ни малейшего намека, который давал бы повод к подобному обвинению».

Могут ли такие голословные заявления разуверить кого-нибудь, после того как более 1500 лет тому назад, по тем или другим причинам, создалось убеждение, что ритуальные убийства существуют. Даже по существу протест раввинов слишком слаб, так как при желании сама Библия дает много поводов усматривать существование в древнем Израиле убийств, очень приближающихся по свойствам к характеру ритуальных убийств (например, эпизод с убийством царем Давидом детей Рицпы: «и отдал их в руки Гаваонитян, и они повесили их на горе перед Господом. И погибли все семь; они умерщвлены в первые дни жатвы, в начале жатвы ячменя». Это была искупительная жертва за посланный Богом голод). Разубедить словом тысячелетнюю молву нельзя, а между тем событие, касающееся одного еврея, оспаривается религией целого племени, именем целого народа и его Бога. Так как судебные процессы этого свойства крайне сложны и темны, не проливают полного света на истину, благодаря страстности, вносимой обеими сторонами, то в народной массе протесты, подобные приведенному, производят обратное впечатление — виновен не только Бейлис, но весь народ, который выступил на его защиту, и определенно и ясно ничего не доказал.

Защитники другого еврейского лагеря, противники раввинов, впадают в противоположную крайность; ими руководит основное отрицательное свойство еврейской нации, погубившее ее в социальных экспериментах, — колоссальное самомнение.

«Нравимся ли мы или не нравимся, — пишет по поводу заявления раввинов один из таких представителей, — это нам в конце концов совершенно безразлично. Ритуального убийства у нас нет и никогда не было; но если они хотят непременно верить, что «есть такая секта», пожалуйста, пусть верят, сколько влезет. Какое нам дело, с какой стати нам стесняться? Краснеют разве наши соседи за то, что христиане в Кишиневе вбивали гвозди в глаза еврейских младенцев? Нисколько; ходят, подняв голову, смотрят всем прямо в лицо, и совершенно правы, ибо так и надо, ибо особа народа царственна, не подлежит ответственности и не обязана оправдываться даже тогда, когда есть в чем оправдываться. С какой же радости лезть на скамью подсудимых нам, которые давным-давно слышали всю эту клевету, когда нынешних культурных народов еще не было на свете, и знаем цену ей, себе, им? Никому мы не обязаны отчетом, ни перед кем не держим экзамена, и никто не дорос звать нас к ответу. Раньше их мы пришли и позже уйдем. Мы такие, как есть, для себя хороши, иными не будем и быть не хотим».

Такого рода выступления представителей еврейского народа действуют на массу еще хуже, чем протесты вышеприведенного характера раввинов. «Иными не будем и быть не хотим», — звучит вызовом и, при общей неприязни и ненависти к евреям, служит не убеждением, а маслом, подливаемым в огонь. Сам писавший эти строки останется в стороне; его слова, его бравада принимается массой как голос из еврейского народа и как свистнувший над толпою бич, подхлестнет ее на эксцессы против бедного еврейского люда, ни в чем не повинного.

Но приведенные слова защитника еврейского народа и вместе с тем противника примирительной тактики раввинов говорят еще и о другом:

«Иными не будем и быть не хотим». Это приговор еврея историческому деятелю из Израиля. Это не случайно вырвавшееся заключение, в этих семи словах выражена сущность натуры древнего Израильтянина, но сохранившаяся неизменной с ветхозаветных времен до наших дней и приведшая его по историческому пути от великого — в прошлом, к ничтожеству — в настоящем; страстность с горячностью, с одной стороны, и колоссальное самомнение с ложной гордостью — с другой.

«Иными не будем и быть не хотим» — не создает «царственности особы народа», как, быть может, полагает высказавший это положение еврей, а служит лишь к унижению его, так как все остальные народы, культурно прогрессируя, вечно стремятся вперед, к усовершенствованию, к достижению высшей гармонии между природным духом народной массы и формой своего государственного строительства.

«Иными не будем и быть не хотим» — вероятно, с таким же самомнением, страстно горело в умах и сердцах и тех старейшин и книжников Израильского народа, которые оттолкнули протянутый им Христом хлеб жизни. Но они не только оттолкнули Его; они сумели сделать соучастниками своего преступления весь нынешний еврейский народ. В 33-м году по Р. X. небольшая кучка Иудейских руководителей совершила преступление и, отвергнув учение Христа, не признав Его Мессией, создала антихристианство. Приблизительно уже через 500 лет рассеянный по всему миру еврейский народ был весь антихристианским.

Первые христиане были все из еврейского народа. Куда же исчезли их потомки?…

Ведь только благодаря исключительной духовной силе этих евреев, разнесших свет Христова учения в мире, христианство смогло в течение первых 300 лет своего существования выдержать невероятные гонения, насилия и истребления и не только не погибнуть, но победить мир силою высшей любви и непоколебимой веры в истину Сына Божьего. Куда же исчезли потомки этих бесконечно могучих по духу евреев?…

Совершилась непостижимая мистерия, евреи-христиане исчезли с лица земли. В наше время народные массы убеждены в том, что Христа отверг еврейский народ. Так за преступление горсти евреев страдать может весь еврейский народ.

И так — во всем, всегда.

Что это? Промысел Божий или мрачная тайна сектантства?

Верующий в начало всего от Единого Бога имеет ответ в словах Ангела Уриела: «ты и того, что твое и с тобою от юности, не можешь познать; как же сосуд твой мог вместить в себе путь Всевышнего».

«Еврейский вопрос» и большевистское учение в существе своего происхождения имеют одинаковое основание, исходят из одного корня — религии Лжи.

Это не та будничная, дешевенькая ложь, которая питает «еврейский вопрос» ритуальными преступлениями, извращенными толкованиями положений Талмуда, Каббалы и Зогары; это не та демагогическая ложь, которой полна деятельность советских главарей и которой насыщаются их речи, законы, книги, газеты, дабы прикрыть несостоятельность бездушного большевистского учения. Это та мировая, материалистическая, историческая ложь, которая с древнейших времен существования человека вовлекла его в борьбу с Божественностью всякого начала на земле. Это та ложь, которая в большевизме сплетает в одно учение идеи коммунизма с насилием, зверством и беспредельной кровавой местью, а в «еврейском вопросе» — христианскую заповедь любви с израильским заветом — «око за око и зуб за зуб». Это та Ложь, о которой Христос предупреждал своих учеников: «ибо многие придут под именем Моим, и будут говорить, что это Я и многих прельстят».

Это Ложь, претворяющая на земле Божественные и Христовы начала социальных человеческих взаимоотношений в политические формы материализованного социалистического учения. Это Ложь, которую гордыня человеческого ума стремится поставить Правдой на земле.

Напрасно полагать, что «еврейский вопрос» присущ исключительно еврейскому народу. Высшей Ложью страдают все мыслящие народы мира, и еврейскому народу принадлежит только историческое первородство в этом вопросе, предопределенное его Божественным избранничеством. Давность этой ужасной болезни в еврейском народе и соответственная ей, быть может, большая восприимчивость ее еврейскими индивидуумами дали ей наименование «еврейского вопроса», и в представлении масс, не разбирающихся в существе его, он приобрел специфическое значение, присущее только всему еврейскому народу. При этом вопрос колоссального мирового значения, вопрос бытия человечества под влиянием низменных человеческих чувств, под влиянием некультурности масс низведен в область сектантских и бытовых обособленностей еврейского племени, с загромождением их порой к тому же многочисленными наветами и сказками, создаваемыми молвой, темнотой масс и далеко не христианскими принципами.

Создавшаяся с течением времени под влиянием указанных причин внешняя оболочка, как бы кора, окутавшая весь еврейский народ, скрыла истинную сущность «еврейского вопроса» и не позволяет христианским народным массам подойти к правильному разрешению его. С другой стороны, огульные презрение и неприязнь ко всему еврейскому народу не позволяют пробудиться справедливому сознанию, что Бронштейн, Апфельбаумы, Тобельсоны, Сафаровы, Голощекины, Юровские не представляют собой всего еврейского народа, а являются в действительности такими же исчадиями его, исключительными изуверами, сынами Лжи, как и российские Ленины, Красины, Парские, Черновы, Керенские, Белобородовы, Ермаковы в отношении русского народа.

Большой вред приносят те россияне, которые затемняют истинное ужасное зло, скрывающееся в мировом «еврейском вопросе», под оболочкой навязываемых всему еврейскому народу ритуальных преступлений, фантастических сионских протоколов и различных учений сектантских изуверов. Это вызывает в христианских народах только огульное и искусственное озлобление, а озлобление родит преступную слепоту и предоставляет сынам Лжи скрываться за спиной всего народа Израиля, беспрепятственно продолжая сеять зло и умножая тем своих сторонников в других народах мира.

Опасное мировое зло «еврейского вопроса» не в еврейском народе, а в тех лежащих в его основании принципах социалистических учений, которые исторически выдвигались различными представителями еврейской мысли, мечтавшими с древнейших времен в гордыне своего ума и самомнения стать творцами земного бытия, вне воли и законов единственного истинного начала всего вселенского творения — Единого Бога. Явилось это как следствие борьбы в мире с началом его существования двух основных тенденций человеческой мысли: материалистической и идеалистической. Чрезмерная гордость и больное самомнение, развивавшиеся в среде отдельных мыслителей, затмили их мудрость и уклонили их от восприятия действительной религии бытия, с началом всего в Духе-Боге. В противовес религии Духа они выдвинули религию социализма, а Божественность начала всего в Духе заменили кумиром самостоятельно существующей материи.

Эта высшая Ложь, замена в законах бытия идеологии материей, послужила основанием возникновения с древнейших времен мирового «еврейского вопроса», как об этом особо ярко свидетельствует хотя бы приведенный выше приказ Птоломея Филипатора. Вызванная этим вопросом в самом Израиле борьба тенденций человеческой мысли поучительна и знаменательна для других народов мира, повторяющих ныне те же ошибки в духовной и политической жизни, через которые прошел еврейский народ в течение своей древней государственной, национальной и самостоятельной жизни. Сильные в религии Духа христианские народы должны не чуждаться еврейского народа, а уметь уважать в истории его зеркало, отражающее в себе повторяемые современными народами социальные эксперименты отщепенцев былых времен Израиля.

Не Бебели, Марксы, Лассали и Сен-Симоны являются создателями современных материализованных социалистических учений; корни их принципов, основы ложных положений лежат в далеких, ветхозаветных исканиях мысли представителей Израильского племени. Бронштейны, Тобельсоны, Ленины, Черновы, Зензиновы и прочие современные проповедники нынешних разнообразных социалистических платформ и программ имеют своих предшественников еще в допотопном периоде человеческого существования. Об этих сынах Лжи библейское сказание упоминает еще в словах Еноха, «седьмого человека по Адаме»: «се идет Господь со тьмами святых Ангелов Своих, сотворить суд над всеми и обличить всех между ними нечестивых во всех делах, которые произвело их нечестие, и во всех жестоких словах, которые произносили на Него нечестивые грешники». «Это — ропотники, — добавляет Апостол Иуда, — ничем недовольные, поступающие по своим похотям (нечестиво и беззаконно); уста их произносят надутые слова; они оказывают лицеприятие для корысти».

Учения современных социалистических мудрецов мира, оперирующих в материалистических тенденциях мысли, не создают чего-либо нового, совершенного, а толкутся жалко на одном и том же месте человеческого самомнения, на котором толклись и их предшественники социалистических теорий, форм и экспериментов из древней истории Израильского народа. Аарон, Корей, Валаам, Офни, Финес, Илий, даже отчасти такие, как Соломон, Ездра, Рабби Акиба и сотни других лиц, — это прародители современных учителей и последователей социализма, революционеры против религии Духа и идеологических тенденций человеческой мысли. В области создания человечеству светлой жизни и бытия на принципах материализованного социализма мудрость людская не сделала ни шагу вперед по сравнению с тем, что рассказывает древняя история Израиля, и как в дохристианский период существования Израиля социальные эксперименты руководивших лиц и сословий создавали лишь катастрофы для народных масс, так и ныне мир подвергает себя тем же искушениям разорения, рабства, гибели, следуя слепо за пророками ложных идей, какие пережил в свое время еврейский народ.

Эти пророки ложных социальных идей и являются действительными творцами мирового исторического вопроса, носящего название «еврейского вопроса». Имя это стало появляться в истории со времен Вавилонского пленения Израиля и начала его мирового рассеяния и сохранилось до настоящих дней. Истинный смысл его, как революционного социалистического учения, затмился с течением времени под влиянием указанных выше причин, и его стали считать вопросом, присущим всему еврейскому народу.

Это другая из крупнейших, роковых, исторических ошибок, забронировавшая разрешение «еврейского вопроса». Борьба с ним — это борьба с Ложью социалистических учений, но так как, с другой стороны, «еврейский вопрос» ошибочно считается вопросом еврейского народа, то всякие попытки активной, коренной борьбы с его основанием встречаются в мире как акты проявления группами христианских вероисповеданий нетерпимости к еврейскому народу и его антихристианской религии. Религиозная же нетерпимость недопустима по самому духу учения Христа.

Страстная, ищущая работа мысли древнего Израиля не могла не привлекать внимания мудрецов других народов мира. Характерно, что величайшие умы древней Греции: Солон, Пифагор, Платон, Сократ, входя при своих посещениях Египта и Сирии в соприкосновение с евреями, были более расположены к восприятию идеалистических тенденций мыслителей Израиля, вылившихся в религии Единого Бога, чем материалистических, положивших основание религии социализма. Но когда с началом рассеяния Израиля с еврейскими отщепенцами от религии Духа пришли в соприкосновение массы иноземных народов, мыслители низшего порядка, то под влиянием самых разнообразных причин и условий земного бытия Ложь материализованного социалистического учения — религия социализма получила возможность постепенно распространиться среди других племен и заразить умы многих работников мысли народов мира, а еще больше тех людей, которые искали приобрести через это учение личные земные блага, земную славу и земную власть. Учение, получившее начало в Израиле, как и религия Единого Бога, стало мировым, и своевременно было бы теперь «еврейский вопрос» называть его настоящим именем — «мировым социалистическим вопросом», отделив его совершенно от имени еврейского народа и освободив от объединяемого с ним антихристианства еврейского племени.

Борьба с Ложью материализованных социалистических учений — это борьба со всем, что противно понятию о едином начале всего от Единого Бога; это борьба с безбожьем в религиозном отношении; борьба за идеологию человеческого бытия на земле. Это борьба за идеи высшего порядка, за весь смысл человеческого существования. Победа в этой борьбе достигается не силою оружия, не физическим насилием, а силою духовных принципов, выдвигаемых в противовес силе положений Лжи. Христос на кровле храма победил силу искушения Лжи — силою веры в Свое предопределение, а созданному Им новому христианскому обществу заповедал в качестве оружия победы над Ложью новое идеалистическое начало социального взаимоотношения между людьми: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга; по тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».

Ветхозаветный принцип — «любите друг друга, как сами себя» — Христос развил в идею: чтобы жить вместе, нельзя не любить друг друга, как не мог не возлюбить Сам Проповедник любви, Христос, отдавший добровольно жизнь за ближних. Любовь есть основание всех взаимоотношений между последователями Христа. Для победы над Ложью надо любить других больше, чем самих себя, создавая силу христианскому обществу постоянным стремлением достигнуть высшей любви, в готовности отдать жизнь друг за друга.

«Еврейский вопрос» и современные социалистические учения — одной религии, религии социализма, религии Лжи. Бронштейны, Цедербаумы, Нахамкесы, Тобельсоны, Голощекины, Юровские — это сыны еврейского народа по племени, но не по духу, не по религии. Они такие же революционеры еврейского народа, как и всякого христианского народа. Борьба с «еврейским вопросом» — это борьба с социализмом, с отрицанием Бога по духу и с многобожьем по форме, так как каждое социалистическое учение имеет своего созданного им бога, служит только своему богу и не признает созданных богов другого социалистического учения.

Керенские, Черновы, Ленины, Авксентьевы и сонмы других российских мировых социалистов разных толков и направлений — это родные братья Бронштейнов и Голощекиных по духу, но могут быть и врагами, по создаваемым себе богам Лжи.

Но для истинных последователей Христа, религии Единого Бога, они всегда были, есть и будут только сынами Лжи.

Это вдохновители по Лжи исторических, политических и религиозных преступлений. Это вдохновители по Лжи изуверского убийства Царской Семьи в городе Екатеринбурге.

Вдохновители по слепоте

«Шовинизм, хвастливость и безграничное доверие к своим силам сделали немцев легкомысленными, и этой чрезмерной самоуверенностью страдает каждый лавочник и сапожник, как и профессора, ученые и министры». Так писал Достоевский еще в 1876 году.

«Народ, переживший Иену и создавший Седан и Мец, по выражению Ницше, от побед поглупел».

Что эти заявления не голословны, могут показать хотя бы следующие примеры.

Немецкий писатель Реймер доказывает, что Иисус Христос был германцем, так как никто, кроме германца, не мог создать такое великое учение.

Другой писатель, Людвиг Вольтман, утверждает, что Микельанджело, Леонардо да Винчи, Рафаэль были также немцами.

Немецких детей учебник Даниеля учит в школах, что «Франция вначале была небольшим королевством; она расширилась за счет Германии. В средние века Лион и Марсель были германскими городами».

«Мы лучшие в мире колонисты, лучшие моряки, лучшие коммерсанты. Мы самый даровитый народ, далее всех ушедший в науках и искусствах. Мы вне сомнения наиболее воинственная нация в мире. Мы им покажем, что значит затронуть Германию». Таков общий смысл речей императора Вильгельма за последние годы.

Один из немецких пангерманистов заявляет: «Всемирная Германия явится мыслимой только тогда, когда Россия будет разорвана на куски и окончательно низвергнута. Мы не поколеблемся отрезать широкие полосы земли от Франции и России».

А в статье «Демократический панславизм» Карл Маркс в стремлении к той же мировой, но революционной гегемонии повторяет почти то же, что вышеприведенный пангерманист: «Ненависть к русским была и остается у немцев основной революционной страстью». «Только в союзе с поляками и мадьярами и с помощью самого решительного терроризма против славянских народов мы будем в состоянии обеспечить прочность революции».

И поглупев до слепоты от таких воспитательных тенденций, не видя, кому служит — пангерманизму или социализму Маркса, немецкий полковник, взятый в плен, захлебываясь в своем легкомыслии, яростно исповедывал: «Мы, немцы, бьем железным кулаком, чтобы искры летели, чтобы под нашим ударом все дробилось в мелкие куски, прахом рассыпалось. Мы воюем так, чтобы у вас на целое столетие из рода в род осталось страшное воспоминание об этой войне. Чтобы у вас внуки и правнуки боялись немцев. Чтобы у вас детей в колыбелях пугали немцами. Чтобы у вас от края и до края дрожали от мысли о возможности новой такой войны. Нашею войной мы хотим сделать вас миролюбивыми. Поэтому мы и воюем не с полками лишь, окопами вашими и пушками, мы еще беспощаднее громим ваши фабрики, заводы, мельницы и города, топчем ваши поля, уничтожаем ваши леса… Мы обеспложиваем, кастрируем враждебные нам страны».

И только «пожав, что посеяли», руководитель военно-политического натиска на Россию легкомысленный и слепой немецкий генерал Гофман, как высеченный младенец, признался: «Германская империя вывезла Ленина в запломбированном вагоне из Швейцарии в Россию с тем, чтобы он и его товарищи дезорганизовали русскую армию… Мы не сознавали той опасности для всего человечества, которая создалась этим приездом большевиков в Россию».

Достоевский и Ницше, два человека противоположных вероучений, оказались пророками для немецкого народа. Высокая работа мысли и культуры XVIII и первой половины XIX века, выдвинувшая Германию на степень мировой, прогрессирующей нации, преломилось в безграничное самомнение, преступное легкомыслие и политическую слепоту. Мировой ужас последствий этой эволюции заключается в том, что умственное и моральное падение постигло действительно великий и сильный народ, сильный исключительным национализмом, объединяющим в среде нации все классы и сословия, все партии и учения.

Победы 66-го и 70-х годов превратили здоровый патриотизм в карикатурное юнкерство и общий шовинизм. Шовинизм не только милитаристический, но во всем: в культуре, литературе, мысли, экономике, торговле, домашнем быту и общественной жизни. Лавочник, портной, гимназист, бюргер, рабочий, фабрикант, мыслитель, экономист, солдат. Император — все стали юнкерами; все подчинилось движению силы физической и даже религию замкнули в рамки «Германия прежде и выше всего». Военная слава, самовлюбленность и самонадеянная уверенность в мировом господстве в недалеком будущем затмили ум и сердце, как будто какой-то злой дух вселился в германский народ с конца второй половины XIX века. Германии Гете и Шиллера, Германии Гегеля и Канта, Германии чистых идей и высоких побуждений, Германии романтической и сентиментальной, добродетельной и честной больше не существует.

Экономическая, политическая и умственная жизнь «Новой Германии», в мечтах немецкого шовиниста, не укладывается уже в рамках географических границ «Старой Германии» и ее многочисленных колоний. Импульс шовинистического начала, глубоко проникшего в немецкие массы, уносит помыслы тевтона далеко за пределы тщеславных планов Александра Македонского и Наполеона: «Истинная история к собиранию под свою могущественную руку населения древности». Этим наследием современный юнкер-германец считает все народы Европы, в том числе и русских, которые, по мнению выразителя вожделений Новой Германии Чемберлена, были когда-то все под властью тевтонов.

Так мыслила самоуверенная Германия перед всемирной войной. Сотни тысяч жертв, колоссальность народного напряжения и экономического истощения страны не отразили немцев от легкомысленного увлечения своей силой и фантастических стремлений власти. Военный полууспех первых трех лет войны, выразившийся в удержании обоих фронтов, вскружил немцам головы еще более и заставил их быть совершенно слепыми ко всему остальному, что совершилось и подготовлялось вокруг. Вместе с тем аппетит к мировой гегемонии разросся, но, встретив непреодолимую техническую преграду на западе, на суше и на море в задаче «собирания наследия древности», безумный шовинизм бросил Германию по еще более легкомысленным путям политико-экономической авантюры на восток.

При этой перемене фронта основная цель оставалась все той же — мировая гегемония немцев. Средствами для достижения ее намечалось: ослабление России, экономическое завоевание Сибири и Азии и борьба с Англией и Америкой по всей периферии Евразийского материка.

В отношении России честолюбивые планы Германии мирового времени ограничивались только ее европейской частью. Несмотря на все свое самомнение в материально-техническом могуществе, Германия, не потерпев военного поражения на западном фронте, поняла, что экономическое превосходство находится на стороне коалиции Англии, Америки и Франции, из коих первая к тому же была непобедимой на море, неуязвимой на территории метрополии и полной распорядительницей судьбой колоний. Если бы Германия оставалась «Старой Германией», то, вероятно, былая ее мудрость подсказала бы ей в свое время ни в коем случае не ввязываться в войну с Россией, а искать разрешения вопроса экономического соперничества с Англией в добровольном и обоюдовыгодном соглашательстве с сильной Россией. Но «Новой Германии» пути рассудка, логики и справедливости были чужды. Ей было понятно разрешение вопросов своего интереса только путем насилий над другими народами, не останавливаясь в средствах, которыми можно было бы утолить эту жажду насилий. Мораль Германии, сильно поколебавшаяся еще до войны, в течение войны так пала, что в ее поступках и мыслях путаются понятия о целях и средствах, и порой кажется, что не путем насилий Германия стремилась к власти, а желала власти, чтобы творить насилия.

Основная идея и цели нового пути к достижению мировой гегемонии выражены между прочим в обширном труде германского политического экономиста Вернера-Дайя, изданном в 1917 году под названием: «Наступление на Восток. Азиатская Россия, как Германская мирная экономическая цель». Книга обширная; в политическом отношении — знаменательная, а в статистическом интересна. Она вышла из печати как раз в период Брест-Литовских переговоров, в первую их фазу.

«Самым знаменательным в ходе мирных переговоров между Германией и Россией является то, что они велись не столько с целью закончить войну (ибо оружие было давно уже сложено), сколько для того, чтобы создать мир для начала эпохи нашего всемирно-политического развития и нашей всемирно-политической мысли». Так начинает автор книги свое вступление. Учитывая, с кем велись переговоры, это начало сразу отражает, с одной стороны, Германию императора Вильгельма, а с другой — Германию Ницше.

Далее автор усиленно доказывает, что великая война представляет собою не что иное, как пробу сил экономического напряжения со стороны наиболее экономически сильных и передовых государств Европы — Англии и Германии, непримиримых врагов с точки зрения конкуренции во всемирном экономическом владычестве. Учитывая невозможность добиться положительных результатов на западе и на море, немецкая торговля «должна считаться с действительностью и, когда дело идет о расширении и упрочении международного положения нашего сопротивления и наибольшей пользы», и для этого Германия должна утвердиться на всем востоке Евразийского континента. «Этим путем она получит возможность сопротивляться своей противнице на всех точках соприкосновения периферии, но не на море, а на суше. Конечные пункты этого сухопутного пути лежат через ближайшие политические станции: с одной стороны, через Балканы и Турцию, и с другой — через Европейскую Россию — в Северной, Средней и Внутренней Азии, то есть в Сибири, Туркестане, Монголии, Северной Персии, Афганистане и Западном Китае».

Автор полагает, что этих конечных пунктов Германия должна достигнуть «путем прочного союза с Россией», доказывая, что между Россией и Германией нет никаких оснований к существованию враждебных чувств: «Мы воевали с Россией по необходимости, вследствие временного политического конфликта, тогда как с Великобританией мы воевали по необходимости и по убеждению». Он уделяет много труда и места в своем труде, чтобы доказать русским отсутствие причин для соперничества между Германией и Россией, конечно, касаясь только вопросов экономических, и, наоборот, убеждает, что эти две страны дополняют друг друга в промышленном отношении, а потому совместная работа может быть только на обоюдную пользу обеим странам. Однако вывод его из всех этих экономических доводов несколько неожиданный и охлаждающий от увлечения соблазном: «Русское государство получает громадное преимущество тем, что приобретает возможность простейшим, и кратчайшим путем выйти из многочисленных затруднений и внутренней политики настоящего положения (созданного при особом участии немцев). Германия извлекает менее значительную пользу, так как она приобретает возможность установить прочную торгово-политическую станцию посредством аннексирования русского рынка на твердой почве национального хозяйства».

Проповедуя обоюдовыгодность союза между Россией и Германией, автор, однако, мыслит, что с точки зрения германского положения в России «нам в основе безразлично, будем ли мы иметь дело с максималистическим, кадетским или царским правительством. Будет ли вести переговоры за Россию Ленин или Кривошеий, это ничего не изменит в требованиях, которые мы предъявим России. Эти требования так определенно вытекают из потребностей нашего развития, что даже контрреволюция, с которой придется считаться, не ослабит их силы до тех пор, пока выгодное военное положение создаст почву для возможности вообще требовать чего-либо от России».

Переговоры имеется в виду вести именно с советской Россией, «когда мы надеемся, что все готово для мирных переговоров в настоящем и для соглашения в будущем». Дипломатия ставится выработать «такие внешние формы условий союза, которые не были бы ни унизительны, ни оскорбительны».

Несмотря на постоянное повторение в трактате, что «Россия для Русских», что никакое русское правительство, каких бы политических убеждений оно ни было, не в состоянии отдать страну в жертву безграничной иностранной эксплуатации, тем не менее дух положений, проводимых вожделениями автора, проникнут всецело принципом «Германия прежде и выше всего», что совершенно исключает необходимость в добровольном согласии России на союз и на договор. «Пусть меняется место мирных переговоров, пусть сменяются господствующие партии вражеской страны, основной пункт мирных переговоров германской политики будет состоять все в той же цели — континентально-политического захвата Востока. Общий ход германской политики не зависит ни от современного для данной минуты русского правительства, ни от условий социальной жизни в России. Германская политика нуждается в систематическом континентальном развитии; решение русской проблемы является для нее решением совместной проблемы; ей необходимо обеспечить за собою неприступную торгово-политическую позицию на Евразийском континенте и для этого захватить важнейшие промышленные пункты. Поэтому она не должна обращать внимания, с какой Россией связуют ее основные положения ее восточной политики. В чужой стране она больше не знает партий, а есть только партия сама в себе. Поэтому она с одинаковой определенностью ставит свои требования — сегодня большевистской, завтра социал-революционной, послезавтра кадетско-романовской России. Мы выскажем свои взгляды относительно необходимых условий для заключения мира, и будем считать личным делом русского правительства того времени, с каким чувством оно воспримет наши условия и доведет мирные переговоры до их завершения».

Будет ли и каким способом будет бороться Россия против стремления Германии «стать твердой ногой в Азиатской России и взять в свои руки экономическое развитие этой мощной и нетронутой страны вместе с Дальним Востоком и его окраиной, нисколько нас не касается, ибо это не наше дело. Согласие на заключение мира означает в то же время соглашение на основаниях существующего военного положения. В данном случае мы занимаем выгодное, а русские невыгодное положение». К такому немецкому логическому выводу должно, по мнению автора, «привыкнуть» каждое русское правительство, как то, которое заключит мир, так и то, которое ему наследует. «Если встретятся препятствия, которые затруднят приобретение данной привычки, то наше военное положение дает возможность оказать нежное давление, достаточное для того, чтобы отбросить их в сторону».

В мирное время немцам, оказывается, было затруднительно «действовать более интенсивно в торгово-политическом отношении» в Европейской России, так как «автократический строй русского правительства» оказывал им в этом постоянное препятствие. Но теперь, с уничтожением прежнего «царизма», «даже при возвращении царизма, хотя бы и в либеральной одежде и, по всей вероятности, в образе Великого Князя Николая Николаевича», немцы уверены, что ни одно русское правительство не сможет не пожелать открыть им братские объятия и вместе с тем приобрести «капитал, индустрию и организацию от Германии», которая будет таким образом вознаграждена «соответственно ее военному положению и военному давлению». При этом автор обещает, что по заключении договора Германия будет себя держать по отношению к России «с большим тактом и уважением».

В заключение идеи и плана «континентального похода» Германии на Восток, ослепленный, с одной стороны, немецким шовинизмом и легкомыслием, а с другой — тщательно и подробно изученными богатствами Сибири, автор видит уже в будущем «естественное политическое соединение» из Германии и Японии с Россией, окружающее Старый Свет «широким железным поясом, который не разорвет никакая сила, и с твердых краев которого соскользнут всякие попытки охватить его». При этом типичный современный тевтон забывает высказанное перед этим свое предупреждение Сибири — не рвать с Европейской Россией, дабы не лишать себя помощи, «чтобы задержать возможные шовинистические намерения Японии». Но к чему нельзя допустить Японию, то, конечно, составляет право Германии Вильгельма.

«Будущность Сибири исполнена жизни, силы, бодрости и по своей внутренней энергии способна осуществить все надежды; она находится в напряженной готовности наброситься на все образующиеся предприятия настоящего времени и принять в них деятельное участие. Как только будут удалены внешние административные тормозы, Сибирь отважится на этот шаг, надо только чтобы нашелся руководитель, который направил бы на верный путь ее разрозненные силы».

«Это и есть задача Германии».

Таким самонадеянным восклицанием резюмируется идея политико-экономического плана завоевания немцами России в промышленном отношении. От начала до конца в этом плане нет ни одной идеологической мысли, что является характерным знамением всех политических и национальных тенденций Германии последнего времени; все строится на материальных расчетах, материальных выгодах, материальной власти, материализованной душе. Это и составляет мысль и дух современного юнкерского тевтона, юнкерской Германии в целом. Если в религии социализма, в религии Лжи, отвлеченная идея о духе заменена теоретической идеей о материи, то в религии юнкерства даже эта теоретическая идея заменена материалистическими расчетами, а понятие о Вселенском Духе почти воплощено в тезисе — «Германия прежде и выше всего».

Это религия безграничной слепоты.

Путем насилия крайняя религия социализма Бронштейна, Ленина, Тобельсона стремится по идее достигнуть основной цели — всемирной власти интернационала. Путем такого же насилия религия слепоты юнкеров Германии стремится достигнуть всемирной власти немецкого национализма через материалистические расчеты. Если Бронштейн, Ленин, Луначарский, Голощекин, Белобородов, Юровский — большевики слева, то Людендорф, Вильгельм, Гофман, Вернер-Дайя, фон Кюльман — большевики справа. Сродство побуждений, характеров, темпераментов и принципов религий этих двух большевистских полюсов настолько велико, что сотрудничество их друг с другом почти нормально и почти естественно: одних — по Лжи, других — по слепоте. Так, Красины, Клембовские, Шнеуры, Гуторы, Саковичи, Ермаковы, работая в левом большевистском лагере не по идее, а по материальным причинам, являются по существу германскими юнкерами, рабами религии слепоты. Германские социал-демократы, работающие по национальному шовинизму в лагере большевиков справа, остаются в основе последователями религии Лжи.

Красины, Клембовские, Гуторы, Саковичи, Гофманы, Вильгельмы, Кюльманы — это вдохновители по слепоте исторических, политических и религиозных преступлений последнего времени в России. Это вдохновители по слепоте изуверского убийства Царской Семьи в городе Екатеринбурге.

Сродство полюсов большевизма сказалось особенно ярко в проявлениях их зверского и изуверского инстинктов: большевизм слева признает необходимым проявление грубых и вредных действий для возбуждения в массах революционного энтузиазма, а большевизм справа — для утверждения в массах безропотного преклонения перед физическим правом. В области достижения этих целей последователи религии Лжи и религии слепоты не знают пределов. Изуверский терроризм большевизма слева слишком свеж в памяти всех, чтобы нуждался в отдельных примерах. Терроризм большевизма справа уже, по-видимому, несколько забылся, но стоит вспомнить ужасы хотя бы ченстоховского изуверства, совершенного германскими войсками, чтобы убедиться в отсутствии пределов зверства и для этого полюса большевизма. В том же зверском инстинкте объединяются и мысли руководителей большевистских полюсов: выше приводились слова Карла Маркса, руководителя большевизма слева, а вот слова руководителя большевизма справа, Императора Вильгельма, проповедовавшего в 1900 году с высоты своего престола солдатам, отправлявшимся в Китай: «Не берите пленных… пусть те, кто попадет в ваши руки, погибнут. Как тысячу лет назад гунны при своем царе Аттиле приобрели себе имя, которое еще и теперь в предании напоминает об их могуществе, так имя германцев через тысячу лет должно вспоминаться так, чтобы никогда больше (китаец) не смел косо взглянуть на немца…»

Оба руководителя большевистских полюсов подготовляют своих последователей к достижению в будущее одной и той же цели — мировой власти через ту кровавую и безумную эпопею зверства и насилия, которой ознаменовалось сначала участие немцев во всемирной войне, а затем дружественная работа объединившихся большевиков справа с большевиками слева по насильственному утверждению в России советской власти. Человеческая психология часто непоследовательна в реагировании на переживаемые исторические события. Кто не помнит того возмущения, которым было охвачено русское общество при известиях о зверствах и насилиях немцев над русскими, застигнутыми войной в Германии, и над сербами в захваченных австрийцами и германцами их городах и селах? Можно ли забыть предательские, изуверские и жестокие способы ведения войны Германией? Ужели забыты немецкие руководители на Балтийском побережье, натаскивавшие матросню на кровавые подвиги, или немецкие инструктора в Смольном институте, вдохновлявшие советских главарей на социальные операции над русской интеллигенцией?

По-видимому, многие забыли, многие поддались гипнозу «нежного давления»; многие в тайниках души мнят потом перехитрить немца. Десятки тысяч россиян укрылись в Германии; тысячи их мечтают совместно с немцами свергнуть большевиков слева и учредить царство большевизма справа. Тысячи других таких же россиян творили подпольно эту же работу за спиной Колчака, Деникина, Юденича и помогали большевикам слева отвращать от этих вождей народные массы.

И обратно. Кто подготовлял в ближайшие годы революции кроме последователей религии Лжи! «Жидовствующие» (не еврействующие) россияне. Их было много — от левых кадетов до левых социалистов включительно, да еще много среди беспартийной бюрократии. Кто совершил революцию? Русская интеллигенция и «жидовствующие». Кто углубил революцию, создав путь большевикам обоих полюсов? Та же интеллигенция с «жидовствующими».

А теперь? Творцы из интеллигенции и творцы из «жидовствующих» как бы исчезли, а на их место народная масса выбросила имя еврея, еврейского народа. Евреи создали революцию. Евреи разорили Россию. Евреи залили кровью наших отцов, матерей, братьев, сестер и детей, города и села, горы и долы матушки России. Евреи изуверски уничтожили Царскую Семью. Евреи виновники всех зол, постигших Россию. Еврейский народ должен за это ответить.

Такова злая человеческая психология; о немцах забыла, а на евреев взвалила. Если у России есть какому народу предъявлять в будущем за все совершенное ныне зло вексель к уплате, то во всяком случае к германским народам, а не к еврейскому народу.

В Германии родился большевизм справа, и Германия же бросила в Россию большевизм слева. Если по существу борьба с последним, то есть борьба с религией Лжи, есть идейная борьба, то борьба с большевизмом справа, борьба с религией слепоты есть борьба с материалистическими расчетами, борьба с торгашами в основании.

В мае 1917 года в Вене состоялось совещание представителей германского и австрийского Генеральных штабов, на котором в целях прорыва русского фронта и внесения разложения в ряды русской армии было решено использовать революционное движение в России и прибегнуть к политическому оружию борьбы. К такого рода борьбе германские и австрийские офицеры Генерального штаба подготавливались специально еще в мирное время, и небольшой опыт испытания силы этого оружия был проведен немцами еще в 1905 году, в войну России с Японией. К использованию теперь именно политического оружия борьбы немцев побуждали две причины: первая, необходимость сосредоточить максимум вооруженных сил на Западном фронте для попытки нанести Антанте решительный и последний удар, и вторая, вырвать из рук Англии ее политический успех в России.

Германский Генеральный штаб считал, что Февральская революция и свержение династии Романовых в России были произведены русскими революционными элементами при значительном моральном содействии и денежной помощи со стороны Англии. Эта причастность последней должна была укрепить в новой России влияние экономической соперницы Германии, почему захват политического руководства в свои руки казался немцам очень заманчивым и увлекательным, в целях развития в дальнейшем своего нового политическо-экономического плана «Наступления на Восток».

Момент для наложения на Россию своего политического кулака представлялся Германии очень своевременным (необходимо иметь в виду, что Германия слепо верила в свои силы, как физические, так равно и политические): определившееся слабовластие политического центра России, при сильном недовольстве создавшимся положением крайних флангов и при полной политической незрелости массы населения, предоставляли, казалось, Германии возможность вести двойную игру, действуя на низменные инстинкты темного населения городов и деревень. Первой задачей основного плана немцев являлось ослабление интеллигентных и вооруженных сил России и приведение их к тому состоянию, при котором Германия могла бы приступить к мирным переговорам и предъявлять свои экономическо-политические требования. Этого положения намечалось достигнуть, с одной стороны, установлением жестокого террора против интеллигенции, а с другой — путем овладения темной массой, действуя под видом проведения принципов крайнего социалистического народовластия на ее низменные инстинкты. В дальнейшем руководившие исполнением этого плана немецкие большевики справа рассчитывали, соединившись с российскими большевиками справа, устранить насильственно социалистических вождей революции и водворить в России юнкерско-полицейский режим, родственный и дружественный по духу Германии Вильгельма.

Устранение с российского престола бывшего Государя Императора Николая Александровича и Государыни Императрицы Александры Федоровны вполне отвечало политическим планам Германии и согласовалось с личными несимпатиями Вильгельма к покойному главе дома Романовых и его супруге В политическом отношении бывший Царь по личным воззрениям и качествам был твердой преградой для германских вожделений, непреклонно отстаивая национальные интересы России и не допуская немцев к самостоятельному хозяйничанию. Николай II унаследовал от Отца в полной мере тезис «Россия для русских», и если германофильствующие русские круги и германофильски настроенные некоторые Члены Дома Романовых, часть министров и придворных, стоявших «у власти», создали Ему в отечестве репутацию пособника Вильгельма, то будущая бесстрастная и справедливая история сумеет разобраться в исторической интриге, создавшей трагедию последнего царствования, объективно, отнеся успех этой интриги к слабости воли покойного Государя Императора и его слишком большому (тоже чисто русской черте) доверию к людям, при неумении их выбирать, но не к Его личному германофильству, какового в Нем не было и не могло быть.

Еще в 1899 году известный германофоб профессор Золотарев при громадном стечении публики высшего петроградского света прочел свою знаменитую лекцию, громившую предшественников Императора Александра III за их послабления, допущенные в отношении немцев в России, и за слишком большое увлечение колонизацией немцами южных губерний и восхвалявшую Александра III, положившего предел грозному, но мирному завоеванию России немцами. Присутствовавший на лекции Государь Император Николай II по окончании ее подошел к лектору и в присутствии всей обширной аудитории обнял профессора Золотарева и поцеловал его, благодаря за здравость и смелость исторической справедливой критики. Вильгельм не мог забыть этого поцелуя Николая II, который к тому же не поддавался ни на какие шовинистические и честолюбивые планы Императора-актера. Так, между прочим, Николай II отклонил в 1905 году предложение Вильгельма ввести в Варшаву германские войска и отказался от участия в фантастическом плане раздела мира «союзом трех Императоров»: России, Германии и Турции.

Нелюбовь и недоверие Государя Императора к Вильгельму опирались на определенном понимании политического зла и корысти, сосредоточенных в этом германце-юнкере по отношению к России. Императрица Александра Федоровна не только не любила, Она ненавидела Германию и императора Вильгельма и не могла говорить об этом без сильного волнения и злобы. Ее ненависть вытекала из того зла, которое Германия причинила Гессенскому герцогству. «Если бы Вы знали, сколько они сделали зла моей родине!» — говорила Она близким людям. Это чувство ненависти было так остро в Ней, быть может, и потому, что, лишившись маленькой девочкой матери, Она все время воспитывалась в Англии у бабушки королевы Виктории, вследствие чего и для Германии и Вильгельма Императрица Александра Федоровна являлась определенной англофилкой. Вильгельма она характеризовала как «актер, отличный комедиант, фальшивый человек». В Тобольске Государыня высказывала про него: «Я знаю его мелкую натуру, но Я никогда не ожидала, что он может унизиться до общения с большевиками. Какой позор». Только общей болезнью слепоты, обуявшей русское общество в последние годы, можно объяснить возникновение клеветы против Императрицы Александры Федоровны, обвинявшей Ее в германофильстве и любви к императору Вильгельму. Оба, и Государь и Государыня, больше всего боялись во время ареста в Тобольске и Екатеринбурге, чтобы Их насильно не увезли в Германию, что вполне могли проделать шовинистские германские руководители для своих политических целей.

Во исполнение задачи, поставленной политикой, германским Генеральным штабом, во главе с генералами Людендорфом и Гофманом, был разработан подробный план «военно-политического наступления» против России, детально предусматривавший ряд последовательных политических этапов во внутреннем развитии русской революции, в связи с теми чисто военными мероприятиями, которые одновременно намечалось проводить военными силами Германии. Общее руководство исполнением плана было возложено на генерала Гофмана, а для непосредственного руководства политической атакой германским Генеральным штабом была нанята ему известная группа членов циммервальдовской интернациональной конференции во главе с Лениным и Бронштейном, с которыми еще раньше у немецкого военно-политического шпионажа были связи. Шайка этих главарей была вывезена немцами из Швейцарии, провезена через Германию и Финляндию в запломбированном вагоне и доставлена в Смольный институт в Петроград, где помещался совет солдатских и рабочих депутатов. Здесь же обосновался и секретный штаб из немецких офицеров, ближайше управлявший последовавшими внутренне-политическими операциями, террором и пропагандой.

В начале сентября 1917 года об этом немецком плане во всех его подробностях стало известно в Могилеве, в Ставке Верховного Главнокомандующего. Документы были получены из вполне верного источника, почему тогдашний начальник штаба генерал Духонин докладывал о замыслах Германии Председателю Совета Министров и Верховному Главнокомандующему Керенскому и предупреждал о серьезности надвигающейся опасности. Керенский отнесся к предупреждению, по-видимому, с недоверием и, кажется, не сообщил даже своим коллегам по Правительству о полученных в Ставке агентурным путем сведениях.

Между тем события октября и ноября месяцев стали развиваться с поразительной точностью, во всем согласно с программой, намеченной планом германского Генерального штаба. Ставка, имея в стенах Смольного института свою агентуру, была вполне осведомлена о присутствии там немецких офицеров Генерального штаба, об их руководстве различными террористическими актами и борьбой на внутренних фронтах и о предстоящем перевороте в Петрограде. К этому же времени приблизительно необходимо отнести присоединение к немцам российских большевиков справа. Уверенные в силе власти Германцев над главарями циммервальдовской шайки и убежденные, что в нужный и желательный момент эти главари будут убраны со сцены и власть перейдет в их руки, российские ревнители юнкерской германской религии слепоты — светское офицерство военного времени, некоторые жандармские и полицейские чины и к стыду значительное количество высшего генералитета армии стали тайно примыкать к нараставшему пролетарскому большевистскому движению слева. Из числа таких генералов в Ставке появились генералы Гутор и Бонч-Бруевич, которые стали пытаться убедить генерала Духонина в том, что сохранение верности союзникам ошибочно, что внутренне-политический момент требует учесть значение нового движения как безусловно всенародного, и категорически опровергали данные агентурных сведений о причастности к этому движению германского Генерального штаба.

Генерал Духонин остался верен русскому национальному началу и, как честный солдат, пал на своем посту, не уступив его добровольно ни сынам Лжи, ни германским юнкерам, ни российским предателям, соблазнявшим его, генералам Гуторам, Бонч-Бруевичам и Одинцовым. Необходимо отметить, что во главе палачей, ворвавшихся утром 20 ноября в кабинет генерала Духонина, были — переодетый германский офицер и переодетый русский жандармский офицер Родионов, который еще в мирное время состоял на службе у германского Генерального штаба и который позднее был командирован с латышами в Тобольск для перевоза Царской Семьи в Екатеринбург.

Германцы честно выполнили принятые на себя, по уговору с Лениным и Бронштейном, обязательства: организовали матросню и чернь для выборгской кровавой бойни, перебили теми же «народными войсками» юнкеров в Петрограде и свергли правительство Керенского, помогли ликвидировать царскосельскую авантюру главковерха Керенского, разложили фронты и развратили солдат, растерзали Духонина, овладели Ставкой и, наконец, изгнали из Киева непослушных петлюровцев, помогши советскому воеводе, бывшему подполковнику Муравьеву, овладеть Украиной.

10 февраля немцы предъявили утвержденной ими в России власти Ленина и Бронштейна к уплате первый вексель — подписать акт о прекращении войны с Германией, Австрией и Болгарией.

«Надо бы было, мы бы вам и чуму привили»

Таким откровенным заявлением приветствовали немецкие офицеры в Берлине русских офицеров, привезенных туда после поражения гетмана Скоропадского на Украине.

Трагический, постыдный конец германской украинской авантюры еще не открыл глаз немецким юнкерам и не привел их к сознанию, что пока в стремлении к власти над миром юнкер религии Лжи победил юнкера религии слепоты.

Ленин и Бронштейн, по их собственному мнению, борцы за мировую власть пролетариата и истребители капитализма; по мнению же заключивших с ними сделку германцев — наемные начальники политического авангарда Германии в борьбе за мировую власть немецкого капитала. Германская армия капитала всей могучей силой своего национализма поддерживает авангард, уничтожающий капитал. Колоссальный абсурд, только и могший родиться в голове юнкерской Германии, «поглупевшей от побед».

Результаты постройки немцами этой новой Вавилонской башни не замедлили сказаться — совершенно неожиданно для генерала Гофмана и всей безумствовавшей юнкерской Германии их щедро оплаченный агент Лейба Бронштейн, он же Лев Троцкий, комиссар совнаркома, отказался поставить свою подпись на первом же договорном акте с Германией. Лейба Бронштейн вовсе не разделял трусливой покорности и раболепного преклонения перед немецким шовинизмом, подобно генералам Гуторам, Бонч-Бруевичам, Клембовским, Балтийским, Одинцовым и прочей плеяде российских Иуд и природных большевиков справа.

Германия вынуждена была объявить войну своим союзникам по постройке Вавилонской башни.

Тяжелое время настало тогда для советской власти. Зашаталась пятиконечная звезда, прочно было утвердившаяся над святыми соборами и стенами Кремля Белокаменной Матушки Москвы. Немцы заняли Украину, соединились с примкнувшим к ним донским казаком генералом Красновым, лишили своих ставленников в Москве хлеба, надвинулись к Пскову и Петрограду, закрыли пути подвоза с моря, сдавили воронье гнездо совнаркома со всех сторон и в самое гнездо посадили своего сатрапа Мирбаха, как эмблему немецкой власти над созданным ими советским режимом в Москве,

Железный кулак самонадеянных и слепых тевтонских юнкеров-генералов стянул петлю на шеях Ленина и Бронштейна и с ними вместе грозил задушить в ужасных муках голодной смерти 100 миллионов подданных советской державы. Застонал народ; вопли голодных людей, плач распухших с голода детей, проклятья обезумевшей от произвола власти толпы, леденящие ужасом крики и стоны бесчисленных жертв разгулявшейся черни и разнузданной, полупьяной советской опричнины наполнили Русь от края и до края и, казалось, нет той силы, нет той воли, которая могла бы разжать эти хищно сжавшиеся над Россией когти одураченных и обманутых германских дикарей.

На Ленина и Бронштейна надвигалась гроза и с другой стороны — молодые Сибирские войска и добровольцы со всей России, сорганизовавшись под покровом чехословацкого восстания, быстро надвигались из недр Сибири к берегам Волги и лесам Урала. С севера от Архангельска и Мурмана стремились протянуть сибирякам руку связи и помощи англичане, и кольцо внешних врагов готовилось замкнуться вокруг царства большевистской державы. Искры подымавшихся на окраинах Совроссии против поработителей народа и узурпаторов власти пожаров внутренних восстаний разлетались все дальше и дальше, и уже загорались города по среднему и верхнему течению Волги, угрожая перекинуться в самое сердце России.

Ужас голодных бунтов, с одной стороны, произвол наглой иноземной, наемной опричнины — с другой, угроза поголовного народного восстания, с третьей стороны, и все это стягиваемое и сжимаемое внешними российскими и иностранными силами врагов и бывших союзников, вот та обстановка, среди которой оказались к лету 1918 года нанятые и привезенные из Швейцарии сыны Лжи, непосредственные выполнители политической авантюры легкомысленных и ослепленных германских шовинистов. В созданном ими центральном аппарате этой политической авантюры, носившем сокращенное название «совнаркома», «царил страшный хаос, растерянность и полная неразбериха», говорит один из идейных российских коммунистов, попавший в это время из провинции в Москву для получения руководящих указаний, но вернувшийся ни с чем назад, за невозможностью добиться чего-либо от главы циммервальдовской шайки товарища Ленина.

Владимир Ильич Ульянов, по кличке Ленин, поставленный немцами во главе их политического плана наступления на Россию, тип вполне определенный и ясный: «правая бровь у него выше левой, правая ноздря ниже левой; асимметрия в лице, указывающая на дегенеративность, вырождение. Такие люди страдают манией величия, они упорны в своих мнениях» — таково заключение врача о Ленине, а выявленная им деятельность добавляет — дегенерат физический, дегенерат умственный и моральный. Проповедник социалистических свободы и равенства и садический преступник, наслаждавшийся в стенах своего кабинета ежедневно подававшимися ему списками расстрелянных, утопленных, удушенных и замученных жертв реформ всемирного братства и любви. Лидер раскола социал-демократической партии, руководившийся не столько идеями, сколько стремлением захватить капиталы Партии, и продажный главарь циммервальдовской шайки, спрятавшийся от своих хозяев и народа в стенах русского Кремля, охраняемого наемными зверями интернациональной гвардии из подонков Венгрии, Германии, Латвии и Китая.

Ленин готов был снова продаться перед лицом создавшейся обстановки: он заговорил о необходимости сотрудничества с буржуазными классами, о допустимости свободного волеизъявления в окраинных областях бывшей России, о неизбежности всевозможных уступок народным массам. Он признавался в неудачности произведенных опытов и в тайных заседаниях со своими клевретами откровенно считал дело проигранным, высказывая мысль, что пора уходить.

А Лейба Бронштейн?

Создавшаяся обстановка нисколько его не потрясла; этот ад на земле Совроссии был именно той атмосферой, в которой ярче всего проявлялись сила воли, энергия, хитроумность и вся отрицательная гениальность этого человека-демона. Пока Ленин сидел безвыходно в своем кабинете и изыскивал способы наиболее благополучной и обеспеченной новой купли-продажи совести и… жизни, Бронштейн, как злой дух, метался по всем углам своего стонавшего, но официально облагодетельствованного им царства. Где он ни появлялся со своими опричниками, потоки крови, зарева пожаров, неописуемые пытки и зверства затмевали и заливали кровь, пролитую восставшими, искру протеста, брошенную исстрадавшимся народом. Не око за око и зуб за зуб, а сотни, тысячи человеческих жизней расплачивались за одну жизнь советского деятеля, за одну мысль противодействия ему — Лейбе Бронштейну. «Нет ничего лучшего, как вспыхнувшее восстание, — говорил Лейба. — Это как нарыв, вышедший наружу; один сильный и ловкий удар ланцета и — все кончено». «Никаких уступок, никаких послаблений; расстрел, огонь, пытка, террор — вот единственный ответ на всякие угрозы». Он прилетал на минуту в Москву, чтобы здесь определенно где-либо на митинге разгромить колебания Ленина, внести от себя тайные поправки в ленинские распоряжения, и мчался снова по России, неся с собою кровь, кровь и кровь без конца.

В этот период существования вновь созданного царства последователей религии Лжи между главарями большевизма слева произошел, безусловно, раскол; более сильными, исторически закаленными, изуверскими, идейными борцами оказались сыны Лжи из еврейского племени, во главе с Лейбой Бронштейном, Нахамкесом-Стекловым и Янкелем Свердловым. Их клевреты, в большинстве сыны Лжи их же племени, были рассыпаны всюду и вкраплены во все официальные советские организации на местах и в центре. Много распоряжений, исходивших от официальной советской власти, незаметно для нее самой видоизменялось и проводилось на местах так, как это было надо и желательно восторжествовавшей в то время партии Лейбы Бронштейна. Он был в то трудное время вершителем судеб России и тайною главою большевистской власти, а не Ленин, за которым оставалось официальное положение главы. Он был главным вдохновителем и организатором знаменитой чрезвычайки, всесильного жестокого органа, сосредоточившего в сущности в своих руках почти полностью государственную власть советской России. Этот орган стал в действительности тем административным органом, который управлял страной, а не советы, президиумы и исполкомы, оставшиеся официальными органами власти и создававшие внешнюю форму народовластия советскому режиму.

Эта система организации советской власти должна обратить на себя особое внимание изучающих различные события, совершившиеся за период лета 1918 года, так как только эта установившаяся двойственность в управлении страной разъясняет многие обстоятельства, почти совершенно неуловимые, если пользоваться только одними официальными документами деятельности главарей большевистского режима. Коренная ложь, лежащая в основе большевистского учения, не могла не повлечь за собой лжи и в попытке практического применения учения в жизни. Ложь должна была быть всюду: и в проповедовавшейся идеологии, и в формулировавших ее законах, распоряжениях и приказах, и в путях проведения их в жизнь, и в самих свойствах этих путей, составляющих систему административной правительственной сети управления страной. В каждом органе, в каждом управлении, в каждом учреждении советской власти должна была быть непременно ложь. Ведь только через вечную, бесконечную и постоянную ложь во всех проявлениях вновь строившейся жизни людей можно было привести их к конечной цели, к религии Лжи.

Уловить при изучении эту колоссальную ложь всегда и во всем нельзя, так как эта ложь создается не столько формой, сколько самим духом большевистского учения. Когда в эту ложь втягиваются бессознательные и тупые русские люди (Медведев, Ермаков, Якимов — в Екатеринбурге; весь состав исполкома — в Алапаевске; мотовилихинские рабочие — в Перми) или русские люди, примкнувшие к большевизму слева не по идее религии Лжи, а по расчету, по слепоте, по большевизму справа (Саковичи, Белобородовы, Гуторы, Бонч-Бруевичи, Муравьевы, Родионовы), то ложь почти сама всплывает на поверхности гнусных деяний этих предателей веры и родины. Но когда творцами лжи являются непосредственно искушенные, закаленные, идейные и исторически воспитанные последователи религии Лжи из рядов израильского племени (Бронштейн, Янкель Свердлов, Исаак Голощекин, Сафаров), то уловить ложь почти невозможно; она чувствуется сердцем, нащупывается логикой, но не фиксируется документами, не вырисовывается как факт. Истина почти всегда остается покрытой туманом искусной лжи.

Лейбу Бронштейна не смутили угрозы немцев. Со своими клевретами он не остановился ни перед голодными бунтами, ни перед опасностью переворота, ни перед стягивавшимся кольцом военных сил внешних противников; не смутили его и заколебавшиеся коллеги с Лениным во главе.

Бронштейн и его сподвижники — это прямые потомки революционеров древнего Израиля; революционеров прежде всего против Бога, а затем против всех народов, исповедующих Единого Бога, в том числе и против своего еврейского народа. Их революционный фанатизм не остановился в древности перед разрушением ради борьбы с Богом своего народа, перед его рассеянием по всему миру, перед навлечением на него проклятия других народов мира. И теперь Бронштейн выгнал от себя пришедших к нему представителей еврейского народа, пытавшихся уговорить его прекратить злое дело, навлекающее беды на весь народ. Он отрекся от своего народа, от религии своего народа, от антихристианства современного еврейского племени.

Бронштейн и его сподвижники — евреи по племени, израильские революционеры — по идее и последователи религии диавола — по духу. Эта историческая преемственность делает их совершенно исключительными деятелями в ряду всех прочих советских работников. Они интернационалисты не по идее, а по существу; они противники существующих государственных форм не по духу, а по мистической, исторической наследственности от революционеров Израиля; они безбожники не по отрицанию Бога, а по преемственности от предков древне-исторической борьбы с Богом. Поэтому в их деятельности прежде всего всегда и во всем движущим импульсом является борьба с Богом, с Его религией и всякой идеологией, носящей начало Божественности. Созидание новой жизни, ее новых социальных форм для них задача второстепенная, быть может, последующая, но пока совершенно отбрасываемая, как это было и в течение всей их бесконечной революционной деятельности в истории Ветхого завета.

И теперь, когда внешние и внутренние противники сдавили советскую власть со всех сторон, когда социалистические эксперименты Ленина грозили довести массы до исступления, вся энергия, предприимчивость, дьявольская жестокость и безумное изуверство Бронштейна и его последователей сосредоточились не на сопротивлении надвигавшейся политической и социальной опасности, а главным образом на борьбе с Богом, Богом русского народа, с его верой, со всем тем, что в исторически воспитавшемся представлении русского народа было связано с его идеологическим мировоззрением — Божественностью происхождения или Божественностью освящения: Помазанник Божий, Православная вера, Богохранимая Держава и Патриархальная семья.

Уничтожение Царской Семьи и близких Ей по духу Членов Дома Романовых и приближенных, надругание над верой и гонения на ее служителей, безграничное уничтожение народных масс, интернационализация армии и национализация женщин и детей в семье — вот ближайшие задачи, поставленные себе изуверами израильского племени большевистского режима.

Подготовка преступления центром

С момента Октябрьского переворота 1917 года Царская Семья, проживавшая под охраной в Тобольске, оказалась всецело во власти главарей большевистского движения. К тому времени охрана Ее уже успела в большей массе достаточно распуститься и развратиться, и любой «комиссар-оратор» мог бы легко подвигнуть товарищей на совершение какого угодно насилия и гнусности…

Однако прошли ноябрь, декабрь, январь — большевики Ее не трогают, не интересуются, но и не заботятся о Ней. По позднейшему заявлению Сафарова, пролетарская власть не видела в Ней опасности и не боялась Ее.

За этот период в советской власти еще не проявился раскол и партия израильских Богоборцев не выявилась в своей специальной деятельности.

Но вот наступил февраль, месяц, с которого для главарей советской власти начали сгущаться тучи над их головами. Февраль, март, апрель — это период постепенного нарастания событий, все более и более охватывавших правительство взбунтовавшихся наемников немецкими железными тисками, контрреволюционными внешними русскими силами и многочисленными восстаниями своих насилуемых властью подданных. Обстановка потребовала для спасения положения максимального напряжения энергии, решительных действий власти и, главное, разгрома и уничтожения наиболее опасных для духа религии Лжи очагов реакции и «предрассудков» народной идеологии.

В этот именно период, потребовавший полного выявления деятельности, сорганизовалась по своей специальности партия Бронштейна, выбросила всюду своих активных работников, окутала Россию паутиной организации чрезвычайной следственной комиссии и приступила к своей исторической миссии — Богоборству.

Могла ли быть ими оставлена в стороне Царская Семья в Тобольске?

Конечно, нет. Свержение Царя, развращение, народа материализованными социалистическими учениями низвергнуть идеологию народа, исторически воспитанной и вытекающей из духа самого русского народа, не могут. Не так легко откажется русский народ от «Помазанничества Богом» своих Верховных Государственных Правителей.

Современный большевик Бронштейн, как потомок революционеров Израиля, вероятно, лучше знал и понимал устойчивость этой идеологии, чем современный русский большевик Ленин. В нем это сознание было укреплено всей историей революционного движения в древнем Израиле, которое в конце концов привело к сектантству в религии: Христос — Мессия, Он же будет и земной Царь; но не к отказу народа от своей идеологии.

Нити паутины Бронштейна протянулись и к Тобольску.

Изучая историю периода, предшествовавшего убийству Царской Семьи, создается впечатление, что уже в это время судьба бывшего Государя Императора и Его Августейшей Семьи была предрешена, и главари задуманного преступления стали опутывать намеченные будущие жертвы как бы паутиной, дабы не выпустить Их из своих рук и покончить с Ними, когда момент будет благоприятный или когда по каким-либо обстоятельствам создастся положение, угрожающее вырвать Их из рук бронштейновских изуверов.

Эти мысли логически вытекают из следующих обстоятельств: как уже известно, состав Екатеринбургского президиума областного совета был совершенно исключительным: из 12 членов — восемь были евреи (Сафаров, Войков, Исаак Голощекин, Чуцкаев, Янкель Юровский, Поляков, Хотимский, Краснов), при этом Сафаров и Войков были связаны непосредственно с Бронштейном, Нахамкесом и Янкелем Свердловым еще по Швейцарии, а Исаак Голощекин — личными отношениями с Янкелем Свердловым и Апфельбаумом-Зиновьевым. В Тобольский местный совдеп были включены евреи Дуцман, Пейсель, Дислер и Заславский, причем исключительно эти четверо вошли в президиум совета и проявили особый интерес к Августейшим Узникам. Все последовавшие события, связанные с судьбой Царской Семьи в Тобольске, обсуждались и разрешались именно этими членами совдепа. Из них еврей Заславский, игравший главнейшую роль, был прислан в Тобольск из Москвы и вместе с ним был командирован в Тобольск матрос Хохряков, кронштадтский зверь-человек, участник всех бывших крупнейших террористических актов против офицеров и буржуев. При Хохрякове в тайне состоял особый Екатеринбургский отряд из латышей, мадьяр и немцев, выделенный, как уже говорилось выше, из особого голощекинского отряда.

Заславский и матрос Хохряков приехали в Тобольск 14 марта. Хохряков имел право непосредственных сношений с Москвой и Екатеринбургом, и действительное назначение его в Тобольске прикрывается назначением его председателем местного совдепа. В губернаторском доме, где содержалась Царская Семья, Хохряков не показывался вплоть до окончания инцидента с Яковлевым, о чем будет сказано дальше. После же отъезда Яковлева Хохряков объявил себя распорядителем судьбы оставшихся в Тобольске Царских Детей и предъявил мандат «уполномоченного всероссийскими исполнительными комитетами советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и областным советом Урала по перевозке Семьи бывшего Царя».

Заславский по прибытии в Тобольск зачислился в члены президиума местного совдепа, но изредка наведывался в губернаторский дом и вел большевистскую пропаганду среди солдат охраны.

Таким путем главари в Москве имели возможность тщательно наблюдать за Царской Семьей в Тобольске и в любой момент через Заславского, Хохрякова и особый Екатеринбургский отряд покончить с Членами Царской Семьи. Есть полное основание допустить, что еврей Заславский и матрос Хохряков были командированы именно для того, чтобы покончить, не откладывая, с Царской Семьей. Но действовать в открытую изуверы боялись: во-первых, охраны, бывшей при Царской Семье, во-вторых, благоприятно настроенного к Царской Семье населения Тобольска и, в третьих, опасением открытым убийством вызвать в народных христианских массах движения на идеологических началах. Без лжи в таком преступлении главари обойтись не могли; они должны были или действовать в тайне, или совершить убийство, прикрывшись какой-либо провокацией. Так по крайней мере можно предполагать из последовавшей деятельности Заславского.

Заславский, приехав в Тобольск, по-видимому, наметил прежде всего отделить охрану от Царской Семьи, изолировать последнюю и поставить Ее в обстановку более скрытой жизни, чем в губернаторском доме, на виду у всего города. Для этого он стал распускать среди членов местного совдепа и между чинами охраны Семьи всевозможные провокационные слухи: что Царской Семье угрожает опасность нападения каких-то шаек, решившихся будто бы покончить с бывшим Царем и его Семьей; что под губернаторский дом ведется подкоп, с целью взорвать его вместе со всеми живущими в нем, и тому подобные ложные и фантастические сведения, которые, однако, легче всего воспринимаются темной народной массой и советскими деятелями из ее среды., В результате местный совдеп по предложению евреев Дуцмана, Пейселя и Дислера, поддержанному председателем Хохряковым, постановил: перевести Царскую Семью «на гору», как называлась в Тобольске тюрьма, расположенная на горе за городом. Так как без согласия охраны Заславский не рисковал приступить к перемещению, то, для убеждения солдат в необходимости такого мероприятия, 10 апреля в совдеп были приглашены депутаты от каждой роты охранного отряда. Предчувствуя недобрые замыслы, с депутатами пошел, незваным, комендант охраны полковник Кобылинский.

В местном совдепе делегация была принята президиумом в составе только что упомянутых выше трех евреев: Дуцмана, Пейселя и Дислера, к которым присоединился Заславский, под председательством Хохрякова. Пришедшим было объявлено решение совдепа — перевести всю Царскую Семью «на гору». Попытка полковника Кобылинского опровергнуть решение заявлением, что охрана Царской Семьи подчиняется не местному совдепу, а центральной власти — не помогла. Тогда полковник Кобылинский повернул вопрос так, что для охраны Царской Семьи от готовящихся, по рассказам Заславского, покушений в тюрьму должна быть переведена и вся охрана, без которой обойтись нельзя. Тут, естественно, делегаты товарищи-охранники загалдели, зашумели, стали угрожать президиуму, и совет евреев принужден был отступить, сославшись на то, что, собственно говоря, окончательного решения совдеп по этому вопросу еще не выносил, а только высказывается принципиально.

Во всяком случае замысел главарей на этот раз сорвался и предупредил их на будущее время быть еще более осмотрительными и искусными. Можно думать, что в замыслах Заславского скрывалась первая попытка революционеров Израиля покончить с Царской Семьей, так как о постигшей неудаче Заславский поспешил донести в Москву, приписывая ее опасному настроению солдат существующей при Царской Семье охраны.

В апреле месяце намечается вторая попытка сподвижников Бронштейна по племени и духу покончить с Тобольскими Августейшими Узниками.

12 апреля в Тобольске было получено распоряжение, подписанное Янкелем Свердловым: «Долгорукова, Татищева, Гендрикову и Шнейдер считать также арестованными». До этих пор упомянутые чины свиты, добровольно последовавшие за Царской Семьей в ссылку, проживали напротив губернаторского дома в доме Корнилова и пользовались относительной свободой, то есть могли ходить по городу в сопровождении солдат охраны. После распоряжения Янкеля Свердлова их переместили в губернаторский дом, и судьба их, следовательно, должна была быть тождественной с судьбой всей Царской Семьи. Чем руководился Янкель Свердлов при выборе придворных? Почему были указаны именно эти четыре лица? Отчего исключили состоявших в одинаковом положении баронессу Буксгевден и доктора Деревенько? Вопросы, которые останутся без определенных ответов, и только в отношении доктора Деревенько, судя по его дальнейшему образу действий, можно с достаточным вероятием заключить — не подходил по духу к обреченной Царской Семье.

По-видимому, в это же время в Москве создались обстоятельства, понудившие советскую власть принять меры к перевозке Царской Семьи из Тобольска в Москву. Каковы были причины, побудившие Москву предпринять эту перевозку, можно судить лишь предположительно по совокупности всех обстоятельств, сопровождавших это решение.

Можно определенно сказать, что в данном случае никакое давление немецких групп или германофильствовавших монархических русских партий здесь не имело места. В этот период немцы в России, заняв Украину, Псков, угрожая Петрограду, чувствовали себя полными хозяевами положения и вполне уверены были в достижении желаемой экономической победы. Бывший Царь им был совершенно не нужен; в разыгравшемся до апогея самомнении они совместно с примыкавшими к ним русскими элементами лелеяли совершенно иной план реставрации монархической России. Их взоры были обращены туда, на юг, в Крым, где скромно и тихо проживал популярнейший из Великих Князей Николай Николаевич, к которому всей душой тянулись доблестные остатки былой могучей русской армии во главе с генералами Алексеевым и Деникиным. Им было вовсе не до несчастной Царской Семьи.

Решение официальной советской власти перевезти Царскую Семью могло быть вызвано двумя причинами: или, опасаясь повсеместных восстаний, советская власть боялась самосуда или похищения, или же перевозка была инспирирована официальной советской власти партией Бронштейна, которая могла использовать перевозку для выполнения своих темных замыслов. Последнее, судя по последовавшим событиям, представляется более вероятным.

Для выполнения перевозки Царской Семьи советская власть командировала в Тобольск Василия Васильевича Яковлева, снабдив его мандатом «чрезвычайного комиссара всероссийского центрального исполнительного комитета рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов». Полномочия и предписания были выданы Яковлеву от президиума ЦИК, за подписью Янкеля Свердлова и скрепою Аванесова. Этими документами Яковлев уполномочивался вывезти из Тобольска всю Царскую Семью, причем все лица охраны Царской Семьи обязывались исполнять все его требования и приказания под угрозой «расстрела на месте» в случае неповиновения.

Яковлев приехал в Тобольск 22 апреля вечером. Он не принадлежал ни к изуверам партии Бронштейна, ни к коммунистам Ленина. По своим политическим убеждениям он состоял в партии эсеров и еще при царском режиме как один из активнейших деятелей партии был за что-то приговорен к смертной казни, но удачно бежал и скрывался за границей, в Германии и Швейцарии.

Яковлев был типичным российским идейным политическим деятелем крайних социалистических направлений, но совершенно был чужд темной деятельности закулисных сторонников Бронштейна и, конечно, не предполагал даже о существовании таковых в центральных и местных органах власти и о степени могущества и влияния этой изуверской организации. Получив от официальной центральной власти полномочия на перевозку Царской Семьи, он приехал в Тобольск, чтобы честно выполнить принятое на себя обязательство.

Неудача миссии Заславского была представлена сторонниками Бронштейна официальной советской власти в Москве как акт неповиновения охраны местной советской власти, вытекавший из контрреволюционности солдат охраны, сформированной еще при прежнем правительстве. Совершенно ясно, что Яковлев был инструктирован в Москве именно в такой окраске происшедшего инцидента, почему в Тобольске он прежде всего постарался заручиться расположением солдат охраны.

23 апреля Яковлев собрал весь отряд и обратился к товарищам с длинной речью, действуя главным образом на их слабые струнки. Говорил он хорошо, просто, ясно и увлекательно; было видно, что он прекрасно понимает психологию толпы и умеет ею пользоваться. С первых же слов. он заявил солдатам, что вот их представитель Лунин приезжал в Москву и хлопотал о суточных деньгах; деньги он, Яковлев, привез и каждому будет выдано не по 50 копеек суточных, как было при временном правительстве, а по 3 рубля на человека в сутки. Солдаты стали осматривать его, стали особо подробно разбирать печать на нем, видимо, питая некоторое сомнение в личности Яковлева. Он это сразу же понял и снова начал говорить солдатам о суточных, о том, что вот теперь они все будут отпущены и станут свободными ехать по домам, к своим семьям и т. п. В конце он упомянул, что вот-де между отрядом и местным советом произошли недоразумения из-за вопроса о переводе Царской Семьи в тюрьму, что он эти недоразумения выяснит.

Как ни были уже развращены солдаты, но инстинктивно почувствовали, что Яковлев приехал с чистой задачей по отношению к Царской Семье, и приняли его сторону. Конечно, большую роль сыграли и привезенные Яковлевым деньги, розданные солдатам на следующий же день. Однако все это не спасло в будущем положении.

Странная обстановка создалась в Тобольске с приездом туда Яковлева; совершенно необъяснимая, если не учитывать той двойственности и лжи, которые выявились во всей системе большевистского управления и режиме, обрушившихся вообще на несчастную Россию. Яковлев вполне убежденно считал себя единственным и высшим представителем всероссийской центральной власти в Тобольске и в то время ни минуты не сомневался в честности и добросовестности этой командировавшей его центральной власти, возглавлявшейся евреем Янкелем Свердловым. Он верил в силу этой власти, в ее единомыслие в достижении целей перестроения России в новые социальные формы, и не мог предполагать, что в советской России может параллельно существовать другая власть, другая, более значительная сила, руководимая в достижении цели своими побуждениями, своими идеями, не «дебатируемыми» открыто в официальных органах советской власти, и не доверяемая каждому честному работнику официальной власти, хотя бы «чрезвычайному уполномоченному».

В Тобольске одновременно с Яковлевым находились Заславский и палач Хохряков, командированные также по распоряжению Москвы и располагавшие к тому же силами особого отряда интернациональных палачей. Хохряков пользовался, безусловно, большим доверием не только центральной власти, но и промежуточной местной, екатеринбургской; он был уполномоченным от ЦИКа, как и Яковлев, но с добавлением «и Уральского областного совета». Исаак Голощекин приставил Авдеева «для оказания содействия», но в действительности для наблюдения за поведением и каждым шагом Яковлева. Авдеев неотступно был все время при Яковлеве, всюду совал свой нос, высказывал свои соображения, с которыми Яковлеву приходилось считаться и порой вести борьбу. Он не содействовал Яковлеву, а мешал, тормозил и усложнял его задачу.

Заславский с Хохряковым, действуя от центральной власти, стараются запрятать Царскую Семью в тюрьму. Яковлев, действуя от той же власти, имеет определенное приказание — вывезти в Москву. Не чувствуется ли во всем этом действие двух разных сил центральной власти, не однородных в путях достижения целей, не единомышленных в руководящих ими идеях? Одна из сил, более лживая, темная, злобная и фанатичная, как бы прячется за другой силой, действующей явно, пользуясь для проведения своих планов не органами управления второй силы, а лишь специальными своими агентами, вкрапленными во все органы.

Вечером в день приезда Яковлев виделся с евреем Заславским, Хохряковым и прочими упоминавшимися выше главарями местного совдепа и, казалось, не усмотрел в них людей другого лагеря и какой-либо опасности для выполнения своей задачи. Но на другой день положение совершенно изменилось. Дело в том, что после беседы с солдатами охраны Яковлев отправился в губернаторский дом и здесь узнал, что Наследник Цесаревич болен настолько серьезно, что нельзя было думать о перевозке его в Москву, особенно приняв во внимание необходимость тяжелого пути в распутицу на лошадях до Тюмени. Было ясно, что вывезти всю Царскую Семью, как это было поручено Яковлеву, он не сможет, что создавало опять неблагоприятную обстановку для замыслов еврейских изуверов центра. Когда вечером Яковлев сообщил об этом главарям местного совдепа и заявил, что он намерен вывезти хотя бы часть Семьи, то Заславский и Хохряков, поддержанные евреями Дуцманом, Пейселем и Дислером, резко стали в оппозицию Яковлеву, грозили ему силой не допустить выполнения такого замысла и создали настолько острую форму прений, что Яковлев почувствовал серьезную опасность, угрожавшую ему и Царской Семье со стороны упомянутых лиц.

Яковлев сильно заволновался; привезенной с собой охраны у него было слишком мало, чтобы противопоставить ее местным силам Заславского и Хохрякова, особенно если им удалось бы перетянуть на свою сторону и охрану, состоявшую при Царской Семье, для чего теперь обстановка складывалась благоприятно в пользу Заславского. Не подозревая, что последний мог действовать по тайным указаниям из центра, Яковлев решил прежде всего получить подтверждение от центральной власти своего намерения везти часть Семьи, а затем, насколько возможно, обезвредить влияние Заславского в охране и обеспечить себе этим возможность выезда из Тобольска. На Заславского и Хохрякова он смотрел лишь как на местных деятелей и считал их поведение проявлением самоуправства местных совдепистов, пользующихся физической силой, находящейся в их распоряжении, и не желающих считаться с распоряжениями центральной власти.

Яковлев бросился на прямой провод с Москвой, изложил сложившуюся обстановку, трения с местным совдепом, опасения насилия со стороны местных красноармейцев и противодействия охраны и получил ответ… везти хотя бы одного бывшего Царя, а с ним может ехать кто угодно.

Яковлев, как ему казалось, добился первого успеха; тем не менее заторопил с отъездом, потребовав, чтобы он состоялся в следующую же ночь, но нервность его не покидала и опасение возможных насилий не оставляло. Поэтому день 24 апреля он посвятил задачам по обезвреживанию Заславского.

Как человек интеллигентный, умный и наблюдательный Яковлев заметил, что в местном Тобольском совдепе существовало два боровшихся направления: Омск считал Тобольск принадлежащим к сфере влияния Западной Сибири, а Екатеринбург, причислявший себя к Центральной России и центральной власти Европейской России, оспаривал и считал Тобольск уральским городом. Представителем Омска в совдепе был студент Дегтярев, а представителем интересов Центральной России и Екатеринбурга тот же еврей Заславский. Яковлев решил использовать это соперничество между Дегтяревым и Заславским и дискредитировать последнего в глазах солдат охраны. Для этого 24 апреля днем Яковлев снова собрал весь отряд на митинг и привел туда Дегтярева и Заславского, который не подозревал хитрости Яковлева. На митинге Дегтярев выступил с речью к охранникам, все содержание которой сводилось к обвинению Заславского в том, что он искусственно нервировал солдат охраны, создавая ложные слухи об опасности, угрожавшей Царской Семье, о подкопах, ведущихся под дом и т. п. Заславский пытался защищаться, но тщетно. Его ошикали, освистали и в результате он вынужден был покинуть собрание.

Потерпев снова неудачу в глазах охранников, Заславский спешно бросился в Екатеринбург, выехав из Тобольска часов на шесть раньше Яковлева.

Все это столкновение с Заславским и Хохряковым может быть, конечно, всегда истолковано как инцидент, возникший на почве самоуправства местных большевистских деятелей. Но в связи с общим ходом последовавших событий, безусловно, чувствуется, что все эти отдельные события находились во внутренней связи между собою и вытекали из какого-то особого плана, совершенно отличного от плана доставки Царской Семьи куда-либо в другой пункт, и руководящий центр которого был в Москве, в среде центральной советской власти.

Освободившись от Заславского, Яковлев все же не успокоился; предчувствие недоброго его не покидало, но он не сознавал, откуда надо ждать опасности. Ему все же продолжала представляться угроза со стороны местных тобольских сил, местных влияний. Только поздно вечером 24-го, когда все уже было подготовлено к отъезду, он снова собрал охрану и тут объявил, что увозит из Тобольска бывшего Государя и сопровождавших Его Государыню Императрицу, Великую Княжну Марию Николаевну и доктора Боткина, причем просил солдат сохранить это в секрете. Последнее несколько смутило солдат, но примирились они на том, что выбрали из своей среды товарищей: Матвеева, Карсавина, Шикунова, Лунина, Лебедева и Набокова, которые должны были сопровождать Государя до места нового назначения.

Отъезд состоялся в 4 часа утра 25 апреля. Яковлев никому не объявил пункта, куда он должен доставить бывшего Царя, но не переставал торопить и в дороге, как бы допуская возможность погони. Нигде не останавливались, перепрягали на станциях лошадей и мчались дальше; даже чай пили не выходя из повозок. Дорога была ужасная, так как распутица испортила путь, а разлившиеся речки имели глубокие броды. Тем не менее к вечеру 25-го Яковлев привез арестованных в Тюмень и здесь, перейдя в приготовленный классный вагон, в тот же вечер двинулись в Екатеринбург.

Яковлев вздохнул свободнее, но… тут-то его и поджидала опасность, совершенно для него неожиданная.

Ночью на 25 апреля в Камышлове он узнал, что екатеринбургские главари решили его не пропускать на Москву и задержать. Выбитый совершенно из колеи своих «чрезвычайных полномочий» его тобольскими инцидентами, ничего не понимая в происходящем, Яковлев повернул назад на Омск, дабы оттуда взять направление на Москву через Челябинск, Уфу и Самару. Однако в Куломзине перед самым Омском поезд опять задержали, и местные железнодорожные служащие объявили ему, что из Омска приказано никуда поезд не выпускать впредь до получения указаний. Яковлев пошел к аппарату с Омском, чтобы узнать в чем дело, и оказалось следующее: Екатеринбург, предупрежденный будто бы Заславским и телеграммой Хохрякова, сообщил Омску, что Яковлев объявляется вне закона, так как намеревался вывезти бывшего Государя Императора в Японию. Тогда Яковлеву ничего не оставалось делать, как, отцепив паровоз, ехать самому в Омск и переговорить по прямому проводу с Москвой. Он вызвал центральный исполнительный комитет, который уполномочивал его на перевозку Царской Семьи в Москву, и получил от Янкеля Свердлова приказ… везти бывшего Государя в Екатеринбург…

Пока Яковлев хлопотал в Тобольске честно выполнить возложенное на него поручение официальной советской власти, в Екатеринбурге, в этом сильном промежуточном этапе распорядительной сети бронштейновской партии и чрезвычайной следственной комиссии, происходило следующее: как уже высказывалось раньше, до 25 апреля среди областных главарей советской власти, по-видимому, совершенно не существовало предположений о размещении Царской Семьи в городе Екатеринбурге. Из весьма ограниченных сведений, данных членом областного президиума Саковичем, можно допустить, что среди заправил этого органа советской власти обсуждались совершенно иные предположения в отношении судьбы Царской Семьи, которую Яковлев должен был привезти через Екатеринбург. Сакович хорошо помнил, что на заседании президиума, происходившем не в официальном месте заседаний и не при полном числе его членов, обсуждали вопрос — как будет лучше покончить со всей Царской Семьей при этой перевозке: устроить ли крушение поезда и таким образом раздавить всех или организовать охрану от провокаторского покушения на крушение поезда, то есть перестрелять в пути всех, представив дело гибели Членов Царской Семьи как случайное следствие происшедшего боя с мнимой бандой злоумышленников. Сакович запомнил, что участвовали в этом заседании евреи Войков, Сафаров, Исаак Голощекин, латыш Тупетул и рабочий Белобородов; возможно, что участвовали и некоторые другие комиссары, но хорошо запомнил именно этих, очевидно, потому, что ими было наиболее проявлено активности в этом гнусном заговоре.

Сакович также помнил, что по вопросу о перевозке Царской Семьи тогда же были сношения с Москвой, то есть с центральной властью, от которой были получены по этому поводу указания. Судя по тем образцам сношений между екатеринбургскими главарями и представителями центральной власти, которые попали в руки следствия, можно определенно заключить, что Екатеринбург всегда и во всем проявлял полную подчиненность главарям центра и постоянно инструктировался Москвой. Поэтому совершенно нельзя допустить, что задержка Царской Семьи в Екатеринбурге могла явиться самочинным актом местной советской власти и что Янкель Свердлов был вынужден дать Яковлеву приказание везти бывшего Царя в Екатеринбург под давлением неизбежности положении. Наоборот, можно думать, что когда изуверы-евреи центра узнали от Яковлева о болезни Наследника Цесаревича, то, не отказываясь от своего умысла, но видя необходимость снова отложить его выполнение, решили использовать создавшуюся обстановку и перевезти Семью по частям в Екатеринбург, дабы освободиться от вечно осложнявшей их план охраны при Царской Семье. Соответственно сему, адепты бронштейновской партии в Екатеринбурге, Сафаров, Войков и Голощекин, вероятно, и получили указание задержать Яковлева. Таким предположением логичнее объясняется приказание, полученное Яковлевым в Омске от Янкеля Свердлова.

В Екатеринбург Яковлев приехал в ночь с 29 на 30 апреля. Здесь к нему отнеслись враждебно, и солдаты, взятые им в Тобольске из охраны, были обезоружены и арестованы. Их продержали несколько дней, но затем, дабы не раздражать охраны, остававшейся в Тобольске при Детях, отпустили обратно в Тобольск. Яковлев, выдержав бурное объяснение в президиуме, помчался в Москву докладывать о результатах своей командировки и, как он говорил, жаловаться на обращение с ним областного совета. В приеме же от него арестованных ему была выдана следующая расписка:

Екатеринбург 30 апреля 1918 г.

Рабочее и Крестьянское Правительство

Российской Федеративной Республики Советов

Уральский Областной Совет Рабочих Крестьянских и Солдатских Депутатов

Президиум № 1

Расписка

1918 года апреля 30 дня, я нижеподписавшийся Председатель Уральского Совета Раб., рк. и солд. Депутатов Александр Георгиевич Белобородов получил от комиссара Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Василия Васильевича Яковлева доставленных им из г. Тобольска: 1) бывшего царя Николая Александровича Романова, 2) бывшую царицу Александру Федоровну Романову и 3) бывш. вел. княгиню Марию Николаевну Романову, для содержания их под стражей в г. Екатеринбурге.

А. Белобородов.

Член Обл. Исполн. Комитета Б. Дидковский.

Был ли выслушан кем-либо в Москве Яковлев — неизвестно. По прибытии его в Москву Лейба Бронштейн в воздаяние особых заслуг, оказанных советской власти Яковлевым, поспешил дать ему в командование армию на Самарском фронте и отправить его из Москвы. Только теперь, вероятно, Яковлев понял ложь, царившую в советской власти и ее системе управления и проведения в жизнь принципов социальных форм нового строительства. Совесть его, как старого честного социалиста, не могла примириться с ложью, и в октябре 1918 года он дезертировал из рядов советской армии и сдался белогвардейским Сибирским войскам.

Центральная власть и преступление

В упоминавшейся выше книге немецкого экономиста Вернера-Дайя помещены между прочим следующие характерные для момента мысли:

«Несмотря на проявленную жизненную страстность, русский человек в корне все-таки слишком трезв и — по существу явлений — слишком проучен, чтобы в конце концов не взвесить и не оценить политических событий соответственно их выгоде. Поэтому кадеты смогут признать (что, вероятно, стало им уже ясно по примеру германского ведения войны), что экономическая жизнеспособность и прочность Германии в состоянии выдержать соревнование с английскими».

«Можно уже теперь предсказать, что большевистское правительство, быть может, после нескольких промежуточных градаций будет снова уничтожено буржуазно-кадетской контрреволюцией, во главе которой тогда, по всей вероятности, станет Великий Князь Николай Николаевич».

Во второй половине 1917 года и первой половине 1918-го политика Германии почти всецело сосредоточилась в руках «Верховного командования». В министерстве иностранных дел порой совершенно не было известно о тех политических задачах, которые задумывались и проводились в жизнь «командованием». Читая Вернера-Дайя, иногда представляется, что не был ли он одним из политических вдохновителей «командования» или быть может стоял слишком близко к нему, по крайней мере, мысли, высказанные им в его труде «Наступление на Восток», во многом являлись руководящим импульсом в политических комбинациях, воспламенявших шовинистических генералов военного командования.

Подтверждение тому, как примером особо ярким, служит приведенная выше выдержка. Апрель, май и начало июня 1918 года были периодом, когда германское «военное командование» в России, усомнившись в возможности работать с большевиками, увлеклось новой политической фантазией. Заняв Украину, утвердив в ней гетмана Скоропадского, немцы на Дону вошли в соприкосновение с военными организациями, объединившимися вокруг генерала Краснова, который принял от немецкого командования руку помощи и получал от него снаряды, оружие, патроны. Зная об очень тяжелом во всех отношениях положении добровольческих групп генерала Алексеева, немцы задумали через генерала Краснова сговориться с генералами Алексеевым и Деникиным и, увлекаясь своей слепой самовлюбленностью, возмечтали при помощи этих генералов выдвинуть и провести на российский престол популярного в народных массах и в военных сферах Великого Князя Николая Николаевича, проживавшего в то время в Крыму.

Конечно, немцы проиграли задуманную ими новую политическую комбинацию, как решительно была проиграна ими ставка на большевиков. Генералы Алексеев и Деникин категорически отказались от каких-либо разговоров с ними, а в отношении Великого Князя Николая Николаевича само собою сомневаться нельзя было; все это были слишком национальные русские люди и слишком понимавшие, в ком крылся корень зла, постигшего Россию, чтобы пойти на какие-либо компромиссы с немцами и продать им свою родину.

Что было делать дальше ограниченным и слепым германским генералам-политикам, признававшим в своем самомнении единственными способами достижения целей или насилие, или провокацию, или подлость. Вот теперь-то, примерно в начале июня, возможно, у них возникла мысль достигнуть своих экономическо-политических целей новым насилием, новой подлостью, и на этот раз над измученным физически и морально, провокаторски обесчещенным ими же еще в мирное время и ныне всецело, как они могли воображать, находившимся в их власти и воли несчастным, сверженным и всеми забытом бывшим Государем Императором Николаем Александровичем. Безвыходность положения, с одной стороны, туманивший голову шовинизм — с другой, и вожделения власти со стороны подстрекавших, предавшихся всецело немцам и перекочевавших в Берлин российских лженационалистов и лжепатриотов могли понудить немецкое командование на подлый план: использовать имя бывшего Царя как угрозу советской власти и понудить ее этим на полное подчинение себе и своим требованиям.

Конечно, если только такой план существовал, то он исходил исключительно из недр различных политиканствовавших бюро германского «военного командования» и ни в коем случае не мог быть продуктом творчества берлинского Министерства иностранных дел. Однако пока изучение и исследование истории уничтожения царской Семьи располагает слишком недостаточными материалами, чтобы утверждать безусловность существования такого плана, и окончательное разъяснение этого темного вопроса принадлежит будущим историческим работам. Настоящее же исследование вынуждено не обходить вопроса молчанием только потому, что при попытке осветить роль центральной советской власти в преступлении, совершенном в Ипатьевском доме, оно наткнулось на ряд обстоятельств, связанных в значительной степени в том или другом виде с именем немецкого командования в России.

Обстоятельства эти следующие.

С начала июня 1918 года различные советские деятели стали усиленно распространять сведения, что немецкое командование в Москве потребовало от советской власти выдачи бывшего Государя Императора и Его Семьи и перевозки Их в Германию. Об этом говорили всюду: и в официальных советских органах, и в салонах советских светских дам, и в подпольных белогвардейских организациях Москвы, и в широких массах населения Москвы и Екатеринбурга, и даже за границей. А в рядах охранников Августейших Узников Ипатьевского дома говорилось определенно, что Царская Семья будет вывезена в Германию, и что император Вильгельм пригрозил товарищу Ленину, «чтобы ни один волос не упал с головы Царя». Сведения эти держались очень упорно и настойчиво, оставляя впечатление, что, быть может, такого определенного и категорического требования и не существовало, но что-то все-таки похожее было.

Не одни только сведения заставляют так думать, были и косвенные документальные указания на возможность в этом направлении «нежного давления» со стороны немецкого командования на официальную советскую власть.

В середине июня со стороны Одессы приехал в Екатеринбург уже упоминавшийся раньше некто, назвавшийся Иваном Ивановичем Сидоровым. «Как же вы через фронт пробрались?» — спросили его. «Фронта никакого нет, — ответил он, — был немецкий кордон, и немцы меня пропустили, а дальше никаких «товарищей» не видел».

Поверить такому заявлению решительно нельзя. Сидоров — это слишком определенный контрреволюционер для советской власти: бывший флигель-адъютант, офицер действительной службы, выехавший из неприятельского для советской власти района, мог проехать в довольно краткий срок от Одессы до Екатеринбурга только при исключительном покровительстве обстоятельств, выражавшемся в то время в сотрудничестве с немцами и в вынуждаемом ими согласии советских властей. К тому же из слов самого Сидорова вытекало, что у него были, по-видимому, достаточно легальные документы для путешествия в то время по России.

Между тем Иван Иванович приехал в Екатеринбург с определенной целью — для переговоров с заключенным в Ипатьевском доме бывшим Царем и не стеснялся особенно говорить об этом со многими, совершенно не зная своих собеседников. Он говорил, что необходимо спасти Царскую Семью, что для этого надо сплотить офицерство, что надо все делать для предотвращения опасности, которая угрожает Семье. Сидоров высказывал, что необходимо, чтобы Государь Николай Александрович был опять Царем, а не Великий Князь Михаил Александрович, у которого «не такой характер». Что под этим подразумевал Сидоров — неизвестно, но о наличии опасности для Царской Семьи он заявлял определенно. Сидоров посещал в Екатеринбурге некоторых лиц не один; с ним появлялся иногда, как он его называл, «адъютант», но с которым он говорил не по-русски, а на каком-то иностранном языке.

В Екатеринбурге Иван Иванович сошелся с доктором Деревенько, который бывал в доме Ипатьева и навещал больного Наследника Цесаревича. Через Деревенько ему удалось установить доставку заключенным молока, яиц, масла, хлеба, сливок и т. п.; доставка продуктов производилась ежедневно, начиная с 18 июня. Бывший комендантом «дома особого назначения» комиссар Авдеев относился в общем благосклонно к этой доставке продуктов Царской Семье и пошел даже дальше, передавая приносившим продукты женщинам разные мелкие просьбы заключенных — принести ниток, иголок и т. п., а однажды его помощник Мошкин передал, что «Императору нужен табак», причем именно сказал «Император».

Таким образом, Сидоров для сношения с бывшим Царем имел два пути: словесный и письменный — через доктора Деревенько, и только письменный — через доставляемые продукты. Оба эти пути связи просуществовали три недели, до 5 — 8 июля, когда новый комендант дома Янкель Юровский прекратил посещения доктора Деревенько и ограничил доставку продуктов только молоком. Следовательно, Иван Иванович располагал вполне достаточным временем для необходимых переговоров с заключенными.

Но в конце июня Сидоров уехал из Екатеринбурга так же благополучно, как и приехал, заявив перед отъездом, что он «не сошелся во взглядах» с офицерами находившейся в Екатеринбурге Академии Генерального штаба. Привезенных с собой писем для Царской Семьи: от Толстых, Хитрово и Иванова-Луцевина, и иконы в футляре по назначению он не передал, и они попали в следственное производство. Он уехал, сознательно оставив Царскую Семью перед той опасностью, которая, по его же словам, Ей угрожала.

Была ли связь между миссией Сидорова и политическими планами, увлекшими немецкое командование, определенно ничего сказать нельзя, но одно, что можно заключить, что предложения, привезенные Сидоровым бывшему Царю, оказались неприемлемыми для последнего, несмотря на весь ужас состояния с Детьми во власти большевистских изуверов-руководителей и под охраной гнусных каторжников Летеминых. Нельзя допустить, что Сидоров не смог передать цели своей миссии бывшему Царю через посредство доставлявшихся продуктов или проще на словах через доктора Деревенько. Не мог же быть доктор Деревенько таким низким человеком, чтобы отказать в передаче, не подвергая себя при этом никакой опасности? Следовательно, само по себе предложение Сидорова было таковым, которому Государь предпочел смерть со всей ‘Своей Семьей, чем принять от Ивана Ивановича протянутую условной милостыней руку. А таковым неприемлемым предложением для бывшего Государя Императора могла быть прежде всего какая-нибудь компромиссная сделка с немецкой ориентацией.

С отъездом Сидорова из Екатеринбурга совпадают те слухи об убийстве бывшего Царя, которые усиленно распространились по Москве и о которых уже говорилось выше. Заметно, что официальная советская власть была безусловно обеспокоена возможностью такого убийства, что едва ли вытекало из каких-либо гуманных тенденций этой власти, так как по своему существу гуманность не соответствовала духу большевистских принципов. Между тем известно, что поверка слухов была экстренно возложена Лениным на командующего армией Берзина, что последний очень серьезно отнесся к этому поручению и производил поверку целой комиссией и, судя по словам Саковича, ответственность за целость Царя была возложена Лениным на самого Берзина. Для советской власти забота о сохранении Царской Семьи могла быть следствием каких-либо политических расчетов, своих или немецких, но ни в коем случае не гуманитарного начала. Сафаров, из партии израильских революционеров Бронштейна, изувер антиофициальной советской власти и противник ее готовности идти на уступки и соглашательства, в своей статье «Казнь Николая Кровавого» настойчиво утверждает, что в империалистических и белогвардейских лагерях существовали в это время стремления восстановить при помощи немцев в России монархический строй во главе с Государем Императором Николаем Александровичем. При всей невозможности серьезно считаться с материалами сафаровского изготовления, нельзя не отметить, что и он, подобно Вернеру-Дайя, ставит во главе движения кадет и, соответственно немецким фантазерам из генералов, усматривает в генерале Алексееве средство для достижения белогвардейцами цели.

Нет дыма без огня, говорит пословица, и во всех разговорах, беспокойствах и обстоятельствах не могло не быть какого-то, пока не выясненного основания. В Москве в это время проживал Великий Князь Павел Александрович с супругой — графиней Палей. Сын их, граф Владимир Палей, находился в Алапаевске, где он содержался с заключенными там Великим Князем Сергеем Михайловичем и Князьями Иоанном, Игорем и Константином Константиновичами. С ними же Владимир Палей погиб в Нижне-Семиченской шахте. В одном из писем от близкого человека, адресованном Владимиру Палею из Москвы в июне месяце, имеется тоже упоминание о разговорах того времени: «Здесь все говорят, что по требованию немцев Царскую Семью перевезут в Германию». Действительно, в конце июня официальные советские власти в Москве отдали приказание Екатеринбургу подготовить в Перми поезд для вывоза куда-то Августейшей Семьи. Было ли это результатом «нежного давления» немецкого командования, действительно ли таковое имело искреннее намерение вывезти Царя насильственно к себе на родину или только пользовалось таким требованием, как угрозой советской власти?… Вопросы неразрешенные, но поезд готовился Екатеринбургской советской властью, и готовился, безусловно, для Царской Семьи.

Характерно, что разводящий охранной команды Анатолий Якимов, присутствовавший при расстреле в Ипатьевском доме, говорит, что, после того как Царская Семья собралась в нижней комнате и палачи заняли свои места, Янкель Юровский, обратясь к Государю, сказал: «Николай Александрович, Вас родственники хотели спасти, но этого им не пришлось и мы должны Вас сами расстрелять». Охранник Проскуряков, слышавший об обстоятельствах расстрела от других очевидцев, стоявших поодаль, передает слова Янкеля Юровского в такой редакции: «Ваши родственники не велят Вам больше жить». Та ли или другая была сказана фраза, суть не изменяется — Янкель Юровский определенно указал на какие-то поползновения «родственников». Под «родственниками» для полуграмотного Янкеля Юровского были определенно немцы, Вильгельм. Если бы не было в действительности каких-то поползновений, давлений немцев, то зачем было бы Янкелю Юровскому упоминать о них Государю перед убийством? Янкель Юровский изувер из партии Бронштейна; он отлично осведомлен о всех официальных и тайных деяниях главарей советской власти. Ему не было никаких оснований выдумывать историю о «родственниках» перед совершением преступления.

Трудно допустить, чтобы наврали Якимов и Проскуряков; эти слова Янкеля Юровского были приведены ими в их первых показаниях, данных в разных пунктах разным допрашивавшим судебным лицам и в разное время. Сговора между ними не могло быть, так как после совершившегося убийства пути их разошлись.

Таковы обстоятельства, с которыми встретилось изучение ипатьевского кошмарного преступления и с которыми нельзя не считаться. Официальная советская власть в Москве могла быть под тем или другим давлением немецкого командования в этот именно период своего существования.

Но пока немцы в России витали в области различных фантастических комбинаций и купались в море своей самонадеянной слепоты, партия энергичного, фанатичного Бронштейна подготовлялась к нанесению решительных ударов: одного — по главному внешнему противнику текущего момента — по немцам, и другого — по главному внутреннему, духовно-политическому противнику — по носителям идеологических начал русского народа. Дьявольское счастье, организационные и, главное, агитационные таланты были на стороне изуверов израильского племени, и не слепым, политически бездарным большевикам справа было бороться с этими исторически искусившимися во лжи, хитрости и политической ловкости революционерами мировой славы,

В одной из своих речей Лейба Бронштейн говорит: «Кровавый кайзер и его генералы не из чувства глубокой симпатии вступили с нами в переговоры. Если бы их предоставить собственной воле, то Германия еще неоднократно попыталась бы схватить за горло революционную Россию, и если бы это удалось ей, то Россия погибла бы под аплодисменты буржуазии и наших всех союзников». В этих словах в Лейбе Бронштейне как будто дышит жар русского националиста. Но слово «Россия» употреблено им лишь к моменту. В действительности же он ратует не за Россию, а за революционный Израиль; Россию он сам погубил под аплодисменты немецких генералов и своих революционеров Израиля, а теперь уже революционному Израилю угрожала опасность, и над его защитой и обеспечением ему победы работал Лейба Бронштейн со своими сподвижниками по духу и по расчету. Если в мирное время агитационная работа Бронштейнов сумела загипнотизировать мир, овладеть его волей и воспрепятствовать кому бы то ни было подымать против них голос под угрозой яростных обвинений в черносотенстве, ретроградстве, косности и безнравственности принципов, то в период напряженнейшей борьбы за революционную власть различных социалистических течений, на фоне общей ненависти друг к другу всех партий в одном народе и всех народов между собой Бронштейнам немного труда надо было, чтобы одержать победу, даже в той критической обстановке, которая сложилась для советской России в то время.

Изуверы-евреи, имея всюду свою агентуру, были отлично осведомлены о внутреннем положении в Германии. Они знали, что немецкие легкомысленные генералы, насадив большевизм в России, успели заразить той же болезнью и свой народ. Они понимали, что при таком настроении немецких масс генералы уже не в состоянии выступить открыто против советской власти. В их силах оставалось действовать только тайно, закулисно, а потому и революционеры Израиля решили прибегнуть к тому же способу действия, признавая момент благоприятным для нанесения решительных ударов.

6 июля последовал первый громовой удар против немцев. Удачно спровоцированные элементы левых эсеров убили в Москве представителя Германии Мирбаха и подняли слабое восстание против советской власти. Восстание было быстро и кроваво подавлено, атака была удачной: немцы, ошеломленные дерзостью удара и поколебленные общим для них положением до потери способности противостоять ими же созданной советской власти, отказались от активной борьбы с ней. Поле внешней битвы осталось за партией Бронштейна. Оставалось нанести столь же искусно второй, внутренний, удар.

Началось с гонений на церкви, агитации против религий, с исключения преподавания Закона Божия, установления налогов на иконы, национализации по отдельным областям женщин, детей, преследования родителей за обучение детей молитвам и с колоссального истребления лиц духовного звания. Последнее на Урале вылилось в такие громадные цифры убитых, замученных, задушенных пастырей церкви и служителей церковных причтов, монахов и монашек, что не могло оставлять никакого сомнения в истинном смысле и действительной цели проводимых мероприятий. Сам характер истребления принял формы какого-то исключительного изуверства, свойственного только фанатикам древнейших диких, темных сект, верований и религий. Для всякого христианина, не отуманенного дымом предшествовавших революционных социалистических экспериментов 1917 года, не могло не бросаться в глаза, что вдохновителями всех этих разнообразных видов изуверских мучений и истязаний лиц духовного звания должны были быть люди нерусского происхождения, хотя в официальных материалах, касающихся всех этих совершенных «казней» контрреволюционеров и упоминающих об исполнителях казни, фигурируют исключительно имена русского племени.

Революционеры Израиля центральной советской власти приближались к конечной цели. Уже два раза их попытки наложить руку на «Помазанника Божия» оканчивались неудачей: в первый раз по неосторожности еврея Заславского и во второй раз по честности социалиста Яковлева. В обоих случаях значительным препятствием явились русские люди из народа — охрана из русских людей. Теперь паразиты Израиля решили все это учесть.

В конце июня в Москву был вызван из Екатеринбурга областной военный комиссар и член президиума Исаак Голощекин. Остановился он у Янкеля Свердлова. С его приездом в ЦИКе было приступлено к обсуждению вопросов о дальнейшей судьбе Царской Семьи, причем официально, по-видимому, решили вывезти Ее из Екатеринбурга. Однако одновременно, вероятно именно в это же время, вдохновителями-изуверами было предрешено уничтожать Царскую Семью и других Членов Дома Романовых, проживавших на Урале. К уничтожению Царской Семьи, как к совершению акта исключительной революционной идеи, израильские главари, безусловно, подходили с опаской и страхом, вызвавшими нервность и возбужденность, отмеченные даже Саковичем. Причин к этому было две: одна — глубокого внутреннего чувства, другая — внешнего, сознательного характера. Для вдохновителей и руководителей преступлением уничтожение «Помазанника Божия» и Его Семьи было определенным актом борьбы с Богом, основным, историческим импульсом всего их революционного чувства. В этом отношении какими бы они ни были изуверами, в них не мог не родиться тот же страх, который охватил воинов, пришедших от начальников и первосвященников взять Иисуса Христа; когда Он им сказал: «это Я», они отступили назад и пали на землю. Как исторические преемники революционеров Израиля, они не могли не чувствовать страха последствий преступления: «мы вспомнили, что обманщик тот, еще будучи в живых, сказал: после трех дней воскресну». И в этих целях они думали не только об убийстве Царской Семьи, но именно об уничтожении, полагая по своей религии Лжи, что физическое, материальное уничтожение может предотвратить воскресение духовное.

И на этот раз первоначально намечалось использовать для уничтожения Царской Семьи предполагавшуюся официальную Ее перевозку из Екатеринбурга. Когда при второй попытке обсуждался способ уничтожения в аналогичной перевозке, то рассматривалось два плана: или устроить крушение поезда, или организовать провокационную защиту от мнимого покушения злоумышленников. По-видимому, теперь остановились сначала на втором плане, и для «охраны» поезда был выделен, как и при попытках в Тобольске, особый отряд латышей, мадьяр и немцев из состава того же интернационального голощекинского «особого отряда». Для организации же «дела, согласно указаниям центра» в Пермь был командирован из Екатеринбурга пьяница и распутник комиссар Сыромолотов.

С другой стороны, вдохновители и руководители преступления приняли на этот раз меры для ограждения задуманного злодеяния со стороны влияния людей охраны, составленной из простых людей, хотя бы таковыми являлись самые типичные «товарищи» и даже «сознательные рабочие». Русский человек, русский народ — были второй причиной их страха перед лицом подготовляемого ими идейного преступления. Они были совершенно лишены возможности совершить убийство открыто, явно, на глазах массы, не боясь ее, как совершали они тысячи своих других убийств по политически-гражданским и «демократическим» мотивам. Этим обстоятельством резче всего подчеркивается, кто в действительности только и могли быть вдохновителями и руководителями этого антиидеологического преступления против русского народа. Это могли быть только те, для которых Богоискательство духовной натуры русского народа в массе было важнейшей преградой в достижении конечной цели религии Лжи и главнейшим объектом для борьбы. Это могли быть только те сотрудники советской власти, которые в своей плоти и крови носили исторический революционный яд борьбы с тем же началом в глубокой древности в своем собственном народе.

Таким выделением личностей вдохновителей и руководителей преступления вовсе не устраняется участие официальной советской власти в уничтожении Царской Семьи и полная ее ответственность перед русским народом в этом злодеянии. Официальная советская власть добровольно и охотно во всей своей массе санкционировала планы и факты преступления и с полной беспринципностью и безнравственностью пошла по путям лжи в дальнейшей истории сокрытия преступления от своего народа и истинного света. Но официальная советская власть руководилась при проведении преступлений этого рода общими низменными, тактическими принципами гражданско-политического характера, тогда как вдохновителями в ее среде должны были быть изуверы, руководившиеся сильными отрицательными идейными началами. Это отделяет в советской власти вдохновителей от вдохновляемых. В этом отношении вдохновители идейного изуверства убийства Царской Семьи выделяются из официальной советской власти.

Трудно установить, опасались ли вдохновители преступления охраны из русских рабочих, состоявшей при Царской Семье в Ипатьевском доме, только потому, что не доверяли вообще русскому человеку из обыкновенных крестьян или рабочих, или же, кроме этого опасения, существовала еще боязнь, вытекавшая из возможного немецкого давления. В последнем случае могла повториться снова история тобольских неудач, то есть в критическую минуту охрана оказалась бы на стороне Царской Семьи и тех, кто Ее вывозил бы по официальному распоряжению советской власти. Тогда приведение в исполнение задуманного преступления сильно осложнилось бы, так как злоумышленникам едва ли удалось бы обмануть охрану.

Как бы то ни было в действительности, но состав и настроение внутренней охраны дома Ипатьева сильно беспокоили в Москве Янкеля Свердлова и Исаака Голощекина, и по этому поводу, вероятно, были секретные переговоры с руководителями в Екатеринбурге, что определенно вытекает из ответа Белобородова Исааку Голощекину от 4 июля, попавшего в материалы следственного производства, в котором он сообщал о произведенных заменах в составе внутренней охраны (полный текст документа приведен в 1-й главе настоящей книги). Это беспокойство и вызванная им переписка свидетельствуют также, что задуманный вдохновителями в Москве решительный удар так нервировал их, так подрывал их спокойствие, что они начинали уже как бы не доверять своим агентам (Сафарову, Войкову, Юровскому) в Екатеринбурге и считали нужным вдаваться чрезмерно в детали дела, опасаясь новой неудачи, подобной тобольским.

Но вот обстановка изменилась и сложилась благоприятно для изуверов — решительная победа над немцами 5 — 6 июля освобождает вдохновителей от необходимости прибегать к сложному плану уничтожения Царской Семьи при перевозке. Частными распоряжениями перевозка откладывается, интернациональная охрана поезда отзывается, и в Екатеринбург помчался сам Исаак Голощекин производить в исполнение новый план уничтожения Августейших Узников простейшим, более верным, но и исключительным по изуверству способом. Окончательные детали как самого убийства, так и способов уничтожения тел убитых были, конечно, разработаны уже на месте ближайшими руководителями и исполнителями злодеяния, которые, однако, по-видимому, в силу существовавшей сугубой субординации к бронштейновской организации, представляли каждый свой шаг, ранее его исполнения, на утверждение в Москву. Это можно судить, например, потому, что даже проект извещения Екатеринбургского президиума о расстреле бывшего Царя передавался еще до совершения убийства, утром 16 июля, цензуру Янкелю Свердлову, и только по утверждении центральной властью извещение было опубликовано в Екатеринбурге.

В одном из ящиков канцелярского стола в помещении бывшего Екатеринбургского президиума нашелся ценный для истории преступления документ, характеризующий роль главарей-изуверов центра в совершившемся в Ипатьевском доме злодеянии и их причастность к трагедии в Алапаевске и Перми. Это запись разговора по прямому проводу Янкеля Свердлова, по-видимому, с Белобородовым, который вообще посвящался в тайные планы вдохновителей лишь постольку, поскольку это нужно было для проведения вопросов через местные официальные организации, почему, например, он не знал, что убийство в Алапаевске было совершено по телеграфному приказу, подписанному его товарищем евреем Сафаровым.

Вот этот документ:

«Свердлов. — Прежде всего сообщи работа Алапаехи дело рук КОМИСЛ (следственной комиссии исполнительного комитета) или нет?

Ответ. — Сейчас об этом ничего не известно. Производится расследование.

Свердлов. — Необходимо немедленно запросить Мотовилиху и Пермь. Примите меры скорейшему оповещению нас. Что у вас слышно?

Ответ. — Положение на фронте несколько лучше, чем казалось вчера. Выясняется, что противник оголил все фронты и бросил все силы на Екатеринбург, удержим ли долго Екатеринбург, трудно сказать. Принимаем все меры к удержанию. Все лишнее из Екатеринбурга эвакуировано.

Вчера выехал к вам курьер с интересующими вас документами; сообщи решение ЦИК и можем ли мы оповестить население известным вам текстом?

Свердлов. — В заседании президиума ЦИК от 18 постановлено признать решение Урч. обл. совдепа правильным. Можете публиковать свой текст; у нас вчера во всех газетах было помещено соответствующее сообщение; сейчас послал за точным текстом и передам его тебе. Пока же сообщаю следующее: 1) держитесь во чтобы то ни стало, посылаем подкрепления во все районы; отправляем значительные отряды; надеемся при их посредстве сломить Чехов. 2) посылаем на все фронты несколько сот надежных партийной публики из Питерских и Московских рабочих специальной работы среди армии, так и среди населения. 3) еще раз напоминаю необходимости обеспечить тыл. 4) сообщу о немцах. После убийства Мирбаха немцы потребовали ввода батальона в Москву. Мы категорически отказали; были на волосок от войны. Немцы теперь отказались от этого требования. По-видимому войны сейчас не будет.

Больше пока ничего сообщить нечего.

Сейчас передам точно текст нашей публикации».

Дальше идет дословный текст объявления центральной советской власти о «казни Николая Романова», помещенного выше и перепечатанного из № 144 газеты «Уральский рабочий».

Необходимо иметь в виду, что разговор по прямому проводу происходил в присутствии посторонних лиц — телеграфистов и чиновников — почему оба разговаривавшие сдержанны в выражениях и словах. Так, Свердлов, знавший уже раньше о предстоящем убийстве Царской Семьи, совершенно не касается существа этого преступления, а Белобородов иносказательно сообщает ему о высылке с курьером интересующих центральную власть документов: это Исаак Голощекин, везущий в Москву три таинственных тяжелых ящика, в которых, можно предполагать, были головы несчастных жертв.

Характерен вопрос Янкеля Свердлова о КОМИСЛ: это орган, из которого затем развернулись чрезвычайные следственные комиссии и который в то время был специальным органом партии Бронштейна по выполнению на местах всех необходимых ей террористических актов. Сеть этих органов управлялась непосредственно из центрального органа в Москве, сплошь да рядом минуя исполнительные органы официальной советской власти на местах. Организуя такую сеть для Уральской области, Москва избрала местным ее центром Мотовилихинский завод и Пермь, а не Екатеринбург, почему распоряжения следственной комиссии могли легко не быть известными в административных органах края. Членами именно Мотовилихинской следственной комиссии Алексеем Плешковым, Иваном Бересневым и Жужговым было совершено похищение и убийство Великого Князя Михаила Александровича. Поэтому-то знавший об этом Янкель Свердлов и указывает Белобородову, кого надо запросить по Алапаевскому убийству, то есть кто помимо екатеринбургских деятелей мог совершить преступление. Быть может, Белобородов и знал все обстоятельства, но перед телеграфистами никакого другого ответа Янкелю Свердлову дать не мог, так как официально он доносил в Москву, что Великие Князья в Алапаевске похищены белогвардейской бандой.

Приведенный документ лишний раз подтверждает, что вдохновительным центром убийства Царской Семьи и других Членов Дома Романовых не могла не быть Москва. «Можете публиковать свой текст», — снисходительно и почти пренебрежительно отвечает Янкель Свердлов председателю Екатеринбургского областного совета Белобородову; мы свое уже опубликовали и вам сейчас его сообщу, а ваше, если хотите, публикуйте… вот кажется смысл тона вдохновителя Янкеля Свердлова; тон снисходительного, но сознающего свою власть начальника к провинциальному подчиненному.

Они, вдохновители, после удачно совершенного преступления почувствовали свои силы совершенно окрепшими в России. Шайка циммервальдовских революционеров Израиля почувствовала себя полными, свободными и всесильными хозяевами водворения в России царства религии Лжи, опыта, не удавшегося их племенным предкам в Израиле. Начался тот неудержимый разгром жизни былой могучей и сильной духом страны, который поверг ее в современное притупленное, придушенное состояние. Началась та бесконечная Вальпургиева ночь, пляска диких и сатанинских социалистических экспериментов, которая бросила обезумевших и изголодавшихся людей в погоне за куском земного хлеба в кровавую Антихристову борьбу: брата на брата, отца на сына, сына на мать и матери на дочь. И в триумфе своей победы, упиваясь успехом, вдохновители-изуверы готовы крикнуть России: «Мы распяли вашу Россию, мы распяли вашу идеологию…»

«Если ты Христос — сойди с креста…»

«Истинно, истинно говорю вам, — звучат светлые и благостные, далекие, но вечные слова Иисуса Христа, — если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода».

После преступления

Недолго продержалась «столица красного Урала» Екатеринбург в советской власти после совершившегося в ее стенах кровавого, кошмарного преступления. Приближение войск Войцеховского вынудило главарей областного совета бежать на Пермь. С ними же скрылись из города чины чрезвычайной следственной комиссии, большая часть охранников отряда особого назначения и все люди особого отряда Петра Ермакова. Все они, совершив изуверское злодеяние в Ипатьевском доме, умчались продолжать свою преступную деятельность в Перми и ее окрестностях и рассыпались по разным направлениям.

Большая часть областных комиссаров покинула город 24 июля, всего часов за 6 до вступления передовых Сибирских и Чешских частей, и направилась в подготовленном поезде на Пермь через Богдановичи и Алапаевск, так как Кунгурское направление было уже перехвачено белогвардейскими войсками. Комиссарский поезд, обеспечивая себе по совету Янкеля Свердлова тыл, хитроумно прикрывался от возможных случайностей двигавшимся перед ним эшелоном офицеров Академии Генерального штаба во главе с генералом Андогским: «Пусть расстреляют ученых офицеров, а мы успеем скрыться», — говорили комиссары, достойные творцы новой советской России. Они ехали отдыхая, в веселом настроении и сильно пьянствуя. Один из них, судя по описанию комиссар Тупетул, член областного президиума и участник совещаний, обсуждавших «перевозку» Царской Семьи в Екатеринбург, сильно подвыпивши, часто бегал на паровоз и отводил душу в беседе с паровозным машинистом. Рассказывал он ему о себе, делился впечатлениями о пережитых последних днях в Екатеринбурге, поведал и об убийстве Царской Семьи. Рассказывал, как подвыпивший некультурный человек, с подробностями, деталями, упоминал и о деятелях этого преступления, главарях и исполнителях, так что у машиниста, до того стоявшего совершенно в стороне от событий в городе и деятельности советских представителей, составилось определенное и прочное мнение: «главарь преступления в Ипатьевском доме — это Исаак Голощекин, все от него исходило».

Исаак Голощекин выехал из Екатеринбурга в отдельном вагоне-салоне поздно вечером 19 июля и направился прямо в Москву. Он ехал тем специальным курьером, о котором Белобородов сообщал Янкелю Свердлову в разговоре по прямому проводу и который вез «документы», интересовавшие Янкеля Свердлова. Он вез с собой в салоне три очень тяжелых, не по объему, ящика. Это не были сундуки или чемоданы из числа тех Царских, в которые Янкель Юровский с Никулиным после совершения убийства упаковали разграбленные и похищенные ими из дома Ипатьева вещи Царской Семьи. Это были самые обыкновенные, дощатые, укупорочные ящики,. забитые гвоздями и увязанные веревками, которым, не касаясь содержимого в них, совсем было не место в салоне. Здесь же, конечно, они бросались в глаза и не могли не привлечь к себе внимания спутников Исаака Голощекина, сопровождавших чинов охраны и поездной прислуги. Исаак Голощекин заметил это и интересовавшимся поспешил пояснить, что он везет в этих ящиках образцы артиллерийских снарядов для Путиловского завода.

В Москве Исаак Голощекин забрал ящики, уехал к Янкелю Свердлову и пять дней жил у него, не возвращаясь в вагон. С его пребыванием в Москве среди мелких служащих совнаркома, преимущественно из числа тех американских эмигрантов, с которыми так хорошо была знакома русская военная статистика, распространился слух, что Исаак Голощекин привез в спирте головы бывшего Царя и Членов его Семьи, а один более пессимистически смотревший на прочность советской власти в России, потирая руки, говорил: «Ну, теперь во всяком случае жизнь обеспечена; поедем в Америку и будем демонстрировать в кинематографах головы Романовых».

Конечно, такой взгляд на обеспеченную будущность мог быть следствием только слухов и досужей молвы, но, как выразился сподвижник и сотрудник Исаака Голощекина и Янкеля Юровского, доктор Сакович: «Я не верю в расстрел бывшего Государя, но, сталкиваясь с Голощекиным и Юровским, я могу допустить, что, не считаясь ни с чем, они — циники до мозга костей — могли совершить любую гнусность». Отчего бы эти «циники» не могли совершить и другой гнусности, как совершили первую, и привезти в ящиках Исаака Голощекина головы христианских мучеников Царской Семьи как неоспоримое доказательство для центральных изуверов Израиля факта совершенного убийства. Какие документы, в прямом значении слова, и с какой целью могли бы интересовать Янкеля Свердлова, Нахамкеса и Бронштейна? Документы о заговоре? Но их, как известно, не было, как и не было и заговора. Дневники Государя? Но советская власть могла располагать ими и без убийства. Белобородов же в разговоре говорит иносказательно об интересующих документах, ставя их в тесную связь с совершенным преступлением. Какие же это могли быть «документы» в действительности, и были ли это «документы» в прямом смысле слова?

Исаак Голощекин провел в Москве пять беспокойных дней; вдохновителям и вдохновляемым главарям советской власти надо было обдумать и решить, что делать, если преступление случайно обнаружится и подымется шум, а особенно за границей, так как теперь советская власть уже начинала интересоваться вопросом: «что скажут за границей», ибо мечтала раздвигать рамки исповедуемого интернационала. Но для сынов религии Лжи нет той внешней или внутренней политической дилеммы, которой они не могли бы разрешить. То же было и теперь. Было решено, что при надобности все преступление будет приписано своим политическим сотрудникам и врагам — левым эсерам, которые будто бы совершили убийство Царской Семьи в целях дискредитировать советскую власть коммунистов.

Через пять дней Исаак Голощекин с четырьмя новыми спутниками вернулся в вагон-салон и поехал с ними в Петроград. Ящиков при нем уже не было. В пути были разговоры и о Царской Семье, причем Исаак Голощекин говорил спутникам, что «теперь дело с Царицей улажено», но особенно по этому поводу не распространялся, так что подслушивавшему удалось еще только услыхать, что тело бывшего Царя было сожжено.

Из Петрограда Исаак Голощекин вернулся в Пермь, где Уральский областной совет снова открыл свои действия, а Исаак Голощекин занял в нем опять должность военного комиссара. Но и в дальнейшем Исаак Голощекин продолжал часто ездить в Москву, где он пользовался большим влиянием в партии Бронштейна. В последний раз он выехал из Москвы в Пермь 24 декабря 1918 года, как раз в день потери большевиками этого города.

Известно, что за время его деятельности в Перми имя его было постоянно связано с различными зверствами, учиненными советскими властями в отношении духовенства Пермской епархии. Он причастен к убийству епископа Гермогена, он же фигурировал и в убийстве епископа Андроника. Это был по всему один из деятельнейших агентов партии Бронштейна, имея повсеместно исключительное значение в чрезвычайных следственных комиссиях, не входя, однако, в их официальный состав. Это был один из наиболее ярких и ярых местных революционеров Израиля, определенно работавший на поприще идейно-религиозной борьбы партии Бронштейна.

Правой рукой Исаака Голощекина как в самом преступлении, так и в сокрытии тел убитых Членов Царской Семьи был Янкель Юровский. После совершения преступления он совместно с Исааком Голощекиным поехал в Москву, но что стало с ним дальше, пока установить не удалось[4].

В 1920 году в заграничной печати появились записки и воспоминания одного англичанина, попавшего после оставления Екатеринбурга Сибирскими войсками в плен к большевикам и встретившегося там с Янкелем Юровским. По словам англичанина, Янкель Юровский производил впечатление человека если не сумасшедшего, то сильно нервно потрясенного. Он выказывал признаки страдания манией преследования, сильно пал духом, опустился и в общем являлся очень ярким типом человека с нечистой совестью, совершившего преступление и теперь ожидающего ежеминутно расплаты и наказания за содеянное зло.

14 июля 1918 года в день, когда для Янкеля Юровского уже было известно, что через два дня ему предстоит стать палачом окарауливаемых им Августейших Узников, он присутствовал на последнем богослужении, совершенном в Ипатьевском доме для Царской Семьи. Служба прошла в исключительно тесном духовном общении между служившим обедницу протоиереем Сторожевым и молившимися Членами Августейшей Семьи. Это было именно то редкое, но полное высокой благости настроение, которое невольно охватывает всех присутствующих и заставляет даже неверующих становиться серьезными, устраняя какие-либо наклонности к шутке, насмешке, издевательству или критике.

Когда после окончания службы отец Сторожев вошел в комендантскую комнату для того, чтобы переодеться, он услышал сзади себя сказанное серьезным тоном слова:

«Ну вот помолились и от сердца отлегло». Это говорил Янкель Юровский.

Отец Сторожев ему ответил: «Знаете, кто верит в Бога, тот действительно получает в молитве укрепление сил». Тогда Янкель Юровский, продолжая быть серьезным, сказал:

«Я никогда не отрицал влияния религии и говорю это совершенно откровенно».

Не слишком ли много Янкель Юровский взял на себя, решившись стать убийцей «Помазанника Божия» и Его Семьи? Соответствовали ли его силы силам идейного последователя Бронштейна, силам Богоборца? Не почувствовал ли он уже после совершения преступления, что он перешел ту грань, за которой человек не может не только исповедовать, но даже говорить о какой-либо религии Духа? Сознательно ли он вступил на поприще религиозной борьбы или бессознательно, как слишком обыденный и ограниченный еврей, и стал оружием в руках сильного и безжалостного борца за религию Лжи Исаака Голощекина?

Если правду писал англичанин, то в бессознательности принятой на себя непосильной миссии и непосильного преступления становится вполне естественным и неизбежным то состояние, в котором нашел Янкеля Юровского иностранный корреспондент.

То не людской суд, то Божий суд начинался над Янкелем Юровским.

17 июля утром, выспавшись после совершенного ночью злодеяния, Павел Медведев пришел в дом Ипатьева и застал там полную картину открытого, хамского грабежа. В комнатах, где проживала покойная Августейшая Семья, был полный беспорядок. Царские вещи были перерыты, выворочены и разбросаны повсюду. Драгоценные вещи, камни, золото, серебро лежали кучками на столе и диване в комендантской комнате. В этой комнате теперь находились Исаак Голощекин, Янкель Юровский, Никулин и «латыши»; они разбирали драгоценности и укладывали их в Царские же чемоданы.

При виде этой картины злоба и зависть закрались в душу Медведева: «ишь грабители, разбойники; все себе забирают». Он нашел на столе какую-то книгу Священного писания; приподнял ее… под ней лежали 60 рублей кредитными билетами десятирублевого достоинства. Эти деньги он потихоньку взял себе. На полу поднял три серебряных колечка с записями на них каких-то молитв и несколько носовых платков и тоже взял и то, и другое себе. Больше ничего сам не брал из Царских вещей, кроме одной пары мужских носков и одной женской рубашки, еще раньше полученных им от Мошкина. Потом Янкель Юровский позволил ему взять маленькую кожаную сумочку Боткина и в ней несколько пустяшных вещиц доктора. Все это он передал 18 июля своей жене, приехавшей к нему по его вызову. В этот же день он получил от Янкеля Юровского 8000 рублей для раздачи их семьям охранников в Сысерти, куда он и уехал вместе с женой.

Вернулся Павел Медведев в Екатеринбург 21 июля и в этот день, сняв охрану с дома, распустил ее; кого домой, а кто записался в красную армию — на вокзал. Сам до 24 июля проболтался и пропьянствовал в городе, а вечером вместе со старым своим приятелем комиссаром Мрачковским уехал в Нижний Тагил. Там комиссар Сысертского завода Алексей Яковлевич Сафонов взял его к себе в помощники по выпечке хлеба для армии, и он находился при нем до октября.

В октябре его послали «на формировку» в Пермь, но Павел Медведев был уже недоволен властями и служить, как другие, в красной армии он не желал. Он считал себя обиженным, не оцененным. Он причислял себя к сознательным работникам нового режима, не к грабителям, а его, как всякого хулигана, хотели насильно послать в солдаты. У него были большие заручки; он обратился к военному комиссару Исааку Голощекину, и тот помог Медведеву, дав ему какую-то записку в отдел формирования. Там комиссар еврей Гольдберг, сделав какую-то приписку на записке Исаака Голощекина, послал его в определенный вагон на станцию Пермь 2-я. В вагоне Медведев нашел несколько неизвестных ему лиц; они повели Павла Медведева к Камскому железнодорожному мосту, показали ему приспособления для взрыва моста на случай надобности и приказали ему находиться на правом берегу Камы в особой избушке и охранять приспособления для взрыва моста. Медведев под фамилией Бобылева поселился в этой избушке и жил там вместе со своим помощником рабочим Сысертского завода Петром Васильевичем Алексеевым. Специальной же охраной моста ведал особый комиссар по фамилии Колегов, при котором состояла команда мадьяр.

23 декабря накануне занятия Перми войсками генерала Пепеляева Медведев получил письменное приказание взорвать мост, и ему были переданы принадлежности для взрыва. Затем к нему пришел комиссар 5-го участка службы пути Яковлев и под расписку вручил еще одно предписание взорвать мост. Мост уже был под ружейным огнем наступавших сибиряков. Колегов, Яковлев и Алексеев, равно как и мадьяры, убежали. Медведев никогда не имел дела с подрывными средствами и, вероятно, взорвал бы раньше самого себя, чем мост. Кроме того, сибиряки были уже сзади него, и если бы ему и удалось взорвать мост, то вслед за сим его расстреляли бы на месте белогвардейцы. Павел понял, что советская власть его бросила между двух огней, не жалея его.

Тогда Медведев решил моста не взрывать и добровольно сдаться подходившим сибирякам. Его обыскали, нашли револьвер Наган, нашли принадлежности для взрыва моста. Но никто его не допросил и не спросили даже фамилии. Вместе с другими добровольно сдавшимися красноармейцами он был сначала помещен в так называемые красные казармы, а потом его командировали на должность санитара в 139-й эвакуационный госпиталь, где 11 февраля 1919 года его разыскал агент следователя Соколова Алексеев, арестовал и 16 февраля привез в Екатеринбургскую губернскую тюрьму.

Здесь Павла Медведева допросили следственные власти. Он представлялся человеком, достаточно развитым для его положения как рабочего. Это типичный русский большевик из фабричной среды. Он не был ни особенно угнетен, ни подавлен. Чувствовалась в нем некоторая растерянность, конечно, понятная в его теперешнем положении. Но она не отражалась на его душевном состоянии. Он владел собой и оставлял своим рассказом впечатление человека «себе на уме». Объяснения его сами по себе представлялись совершенно достоверными. Он рассказывал о фактах, как обыкновенно о них говорит человек, когда он говорит правдиво; в главных чертах не было ничего такого, что заключало бы в себе внутренние противоречия и оставляло бы впечатление лживости, выдуманности объяснений.

Только в одном отношении он привирал — когда обрисовывал свою собственную роль, свое собственное участие в деле. Ясно совершенно было, что свое участие он всемерно старался затушевать и свалить часть своей вины на других. В конечном выводе его объяснение — это типичное сознание убийцы в убийстве, учиненном многими лицами с заранее обдуманным намерением и по предварительному уговору; каждый из многих убийц, признавая основной факт преступления и свою юридическую виновность, всячески старался отпихнуться за счет других от своей фактической вины, затушевывая свою роль, замалчивая или отрицая факты, им самим учиненные. Поэтому Медведев упорно отрицал, что он участвовал в расстреле, и даже тогда, когда ему была сделана очная ставка с его женой. Он говорил, что в момент самого расстрела Янкель Юровский послал его на улицу послушать, будут ли слышны выстрелы. Но показания Летемина, Проскурякова, Якимова и жены Медведева определенно устанавливают, что Медведев никуда в это время не выходил и был единственным из охранников, который участвовал фактически в расстреле.

Недолго пришлось Павлу Медведеву просидеть в Екатеринбургской тюрьме; 25 марта того же года он умер от сыпного тифа и 27-го того же месяца погребен. Событие это записано в метрических книгах Градо-Екатеринбургской Михайло-Архангельской церкви за 1919 год в ст. № 50 и подписано священником А. Глубоковским.

Так совершился Божий суд над одним из восьми русских палачей, участвовавших в непосредственном расстреле бывшего Государя Императора и Его Августейшей Семьи.

О судьбе следующего палача, зверя-матроса Хохрякова известно следующее:

Хохряков ушел с красной армией на Тагил, а затем состоял начальником особого карательного отряда, отличался в Перми многочисленными кровавыми, зверскими подвигами по искоренению контрреволюции и империалистов-буржуев. По местным рассказам, Хохрякову приписывается и начальствование командой, покончившей с графиней А. В. Гендриковой, Е. А. Шнейдер и другими.

Во время одного неудачного для него столкновения с белогвардейской командой под Тагилом Хохряков был убит; тело его доставили в Пермь, где состоялось торжественное погребение на театральной площади в центре города. Как народному герою советского царства ему был воздвигнут особый памятник, изображавший, по рассказам, громадный кулак с зажатым в пальцах красным знаменем. Когда войска генерала Пепеляева заняли Пермь, тело Хохрякова было вырыто из могилы и выброшено в ассенизационные поля, а памятник снесен и земля на площади выровнена.

Из документов, оставшихся после Хохрякова и писанных им собственноручно, выясняется, что «за время командировки в Тобольск с особым поручением» им было израсходовано 130.242 рубля 15 копеек, и сверх того выдано «т. Родионову начальнику Уральских отрядов находящихся в г. Тобольске и коменданту охраны семьи бывшего царя» 10.000 рублей, а всего 140.242 рубля 15 копеек. Из числа оправдательных документов, приложенных к отчету Хохрякова, характерны для истории минувших событий следующие его пометки:

«на пароходе Русь товарищам комиссарам было отпущено 20 ложек, 20 вилок, 20 ножей, 20 тарелок, 5 порций телятины, 2 порции бефстроганов, 3 порции курицы, 1 отбивная, 1 сельтерской».

«напокупку сестных припасов как себя так и для прибывающих куреров из Екатеринбурга»

«встреча латышских стрелков»

«выдано т. Родионову для расплаты сломовыми извощиками заперевозку сост. Екат. 1 багажа бывшего царя»

«Екатеринбургскому отряду находящемуся в Тобольске с особым поручением»

«Расписка еврея Заславского в получении 500 рублей «для личных расходов и расплаты по некоторым домам»

«квитанции от телеграмм посылаемых в Облсовет и Москву». Их было послано: в Екатеринбург — 29, в Москву — 4, в Тюмень — 1 и в Ишим — 1.

Для будущей России Хохряков оставил по себе память как об одном из тех кошмарных злодеев, вышедших из Кронштадта, которых едва ли в состоянии забыть русский христианин, переживший ужасы погромов и резни в Кронштадте, Выборге и Севастополе и мрачную эпопею социалистического возрождения России, эпохи Гучков-Керенский-Бронштейн.

Следующие два изувера-палача, Петр Ермаков и Александр Костоусов, с их сподвижниками: Вагановым, Леватных, Партиным, бросились из Екатеринбурга сначала на Тагил.

Ваганов был вскоре настигнут недалеко от Екатеринбурга своими земляками из Верх-Исетска и растерзан. Прочим удалось уйти и присоединиться к частям красной армии в Верхотурье. Отсюда Ермаков с Леватных перешли в Пермь, а Костоусов с Партиным в Кунгур.

Дальнейшие сведения об Ермакове и Леватных чрезвычайно разноречивы: одни говорят, что Ермаков своей жестокостью и безумной дикостью восстановил против себя даже заядлых большевиков и был ими где-то прикончен; другие рассказывают, что Ермаков и Леватных, рассорившись из-за чего-то с большевиками, ушли от них в глубь Сибири, продолжая свою деятельность на больших дорогах. Как бы то ни было, но факт безусловный, что эти природные каторжники, которые выставлялись советской властью как сознательные ее сотрудники из народа не нашли себе отечества даже на территории большевистского царства, превосходя своим злодейством все, что только можно себе представить.

Костоусов и Партин в Кунгуре поступили в большевистскую разведку и контрразведку и продолжали в них свою кровавую деятельность над местным обывателем и интеллигентом. При отступлении красной армии Костоусов ушел с ней на Пермь, а затем далее на Вятку, а Партин попал в плен и по приговору военно-полевого суда был расстрелян по обвинению в работе в качестве тайного агента и палача в контрразведке противника. Как участник сокрытия тел Членов Царской Семьи он не был допрошен.

Из числа рабочих Сысертского завода и фабрики Злоказова, служивших в охране «дома особого назначения», кроме Павла Медведева, позднее были задержаны в разных местах: разводящий Якимов и охранники — Проскуряков, Семенов, Чуркин, Соловьев, Луговой, два брата Болотовых и Савков. Все они самостоятельно уходили из рядов красной армии и из-под власти большевиков, пробирались к себе на родину и стремились зажить честным заработком, будучи по существу вовсе не большевиками.

Что же это были за люди? Что их толкало делаться добровольно красноармейцами, преступниками, братоубийцами, изменниками вере и слугами изуверов религии Лжи? Ведь таких было много, очень много, так много, что здоровые элементы народной массы не смогли взять преобладания над ними, и они повели всю Россию за вожаками из интеллигенции, «жидовствующими» и социалистами, по пути революции, ее углубления, ее расширения — до пропасти, созданной безумствовавшими революционерами Израиля и их сотрудниками из российских утопистов большевизма.

Виктор Проскуряков, этот охранник-мальчишка 17 лет, активный деятель всех стадий охватившей Россию революции и развала, в своей исповеди-показании говорит: «Я вполне сам сознаю, что напрасно не послушался отца и матери и пошел в охрану. Я сам теперь сознаю, что нехорошо это сделали, что побили Царскую Семью, и я понимаю, что и я нехорошо поступил, что кровь убитых уничтожал. Я совсем не большевик и никогда им не был. Сделал я это по глупости и по молодости. Если я теперь мог чем помочь, чтобы всех тех, кто убивал, переловить, я бы все для этого сделал». Проскуряков, давая показание, плакал и убивался, но в искренность его раскаяния верить особенно не приходилось, так как он не добровольно пришел покаяться и не сразу признался в своем грехе, а лишь после того, как ему стало ясно, что о его службе в охране следствию уже все известно.

Но в его словах как бы есть один из ответов на поставленные выше вопросы — это ссылка на молодость и глупость как на причины, заставившие его стать слепым оружием других людей, людей злой воли.

Если так, то в создании из Викторов Проскуряковых преступников, помимо всех прочих возможных причин, прежде всего повинными являются те, кто его растил, воспитывал, та среда, среди которой протекало его детство, и которые не дали ему достаточно прочных устоев морали, нравственности и, главное, Духа веры, могших удержать его от соблазнов и ложных жизненных шагов, когда таковые встретились на его пути. Родители удерживали Виктора Проскурякова, но не смогли удержать. Следовательно, в его 17-летних глазах, во всем внутреннем его содержании родители не обладали той моральной силой авторитета, которая прежде всех других влияний должна была и могла остановить его на краю пропасти.

Если эта природная сила уже отсутствовала по тем или другим причинам, то может ли общество, государство опираться на какие-либо другие влияния, моральные силы, дабы сохранить какую бы то ни было форму своего строя? Если подорваны нравственные устои общества, семьи, своего очага — этой неизбежной и исходной ячейки здорового государственного организма, то революция может привести только к анархии и насилию социалистического коммунизма.

Виновны ли?

Охранник из команды «дома особого назначения» Иван Николаевич Клещеев после убийства Царской Семьи ушел из Екатеринбурга с красной армией в Пермь. Там он еще с другими 7 охранниками был сначала назначен для охраны комиссара снабжения Горбунова, а затем получил должность вахтерного в интендантских складах на станции Левшино. В первую же неделю своей новой службы Иван Клещеев украл со склада сукно и, пытаясь продать его, попался. Его арестовали, судили и послали на принудительные работы сроком на 6 месяцев.

Иван Клещеев родился в 1897 году в города Шадринске и почти до Февральской революции 1917 года проживал при своих родителях на Крестовоздвиженской суконной фабрике Ушакова близ села Камышинского Екатеринбургского уезда. Отец его, Николай Иванович Клещеев, 52 лет, несколько десятков лет прослужил механиком на этой фабрике. Был он человек не пьяный, и не трезвый, а так, как все; работал исправно, аккуратно, добровольно, а в семейном быту был слабый, безвольный, под башмаком у своей жены Татьяны Васильевны, женщины властной, грубой, заносчивой, но души не чаявшей в своем первенце Ванечке. Кроме Ивана было у них еще два сына и две дочери, но баловнем матери оставался Иван, которому с детства она ни в чем не отказывала, прикрывала его проступки и потакала всяким наклонностям и капризам. Любила она его слепо, до сумасшествия.

С детского возраста Иван приобрел дурные наклонности и, будучи еще совсем мальчишкой, начал заниматься кражами. Мать оберегала его от наказаний отца, принимала часто его вину на себя и за него лгала, измышляя оправдания для ненаглядного Ванюшки. Учился он лениво и плохо, также плохо вел себя в школе, так что учителя жаловались на его поведение, но родители к исправлению никаких мер не принимали. В конце концов Ивана, как неисправимого по поведению и ленивого ученика, исключили из сельского училища, где он обучался.

Тогда отец взял его в обучение к себе и приучал к слесарному делу при фабрике Ушакова, где Иван и проработал до совершеннолетнего возраста. Взрослым он не оставлял своего порока — красть, но крал ловко, хитро, не попадался и судим не был. Незадолго до Февральской революции он ушел, под предлогом искать работы, на сторону от своих родителей; несколько времени пропадал в безвестной отлучке от отца и матери и затем объявился в Тюмени в компании босяков, и ставши сам таковым. Разыскала его мать, совершенно обезумевшая и потерявшая спокойствие со дня его исчезновения; где она только не пребывала, куда ни бросалась разыскивать его, всюду изъездила и исходила и наконец нашла в какой-то тюменской трущобе, притоне всяких темных личностей. Нашла, все забыла от радости и, в материнской гордости, привезла домой, на фабрику Ушакова.

Прожив некоторое время при своих родителях, Иван опять ушел от них и поступил на металлическую фабрику Злоказова в Екатеринбурге. Здесь его застал большевистский переворот. Новое направление было по нем: он охотно примкнул к партии большевиков и вскоре, сделавшись ярым красноармейцем, явился предводителем шайки советских грабителей по отобранию и реквизиции имущества у частных владельцев. В феврале 1918 года во главе такой партии хулиганов и грабителей Иван явился в дом к своему бывшему хозяину Ушакову и, ворвавшись ночью, угрожая расстрелом, потребовал от хозяина выдачи оружия, денег, имущества. Затем, подстрекнув рабочих, предъявил Ушакову требование передать и всю его суконную фабрику. Отец Ивана, как человек порядочный, долгое время не склонялся на сторону большевиков, настаивавших на отобрании у Ушакова фабрики, но потом, под убеждениями своего сына и примкнувшей к нему матери, Татьяны Васильевны, во всем сочувствовавшей большевику-сыну, перешел на их сторону и примкнул к группе рабочих, отбиравшей от Ушакова фабрику. В руках новых владельцев фабрика прекратила работать, и все жившие ею остались без заработка.

Когда комиссар Авдеев пришел на фабрику Злоказова записать рабочих на охрану Царской Семьи, Клещеев добровольно записался на службу в отряд. Состоя в этой охране, он приезжал неоднократно домой к своим родителям и привозил им разные ценные мелкие вещицы, видимо, украденные в Ипатьевском доме у Царской Семьи. В это время его распущенность и разнузданность достигли крайнего предела: он хвалился среди рабочих фабрики Ушакова и перед своими родителями, что женится на одной из дочерей Николая II и что если она не пойдет за него добровольно, то он силою возьмет ее. Никто его не сдерживал и не противоречил ему; мать его, имевшая большое влияние на мужа, во всем ему потакала, поощряла и даже как бы гордилась лихостью и бесстыдством своего любимого первенца.

Когда большевики, разбитые под Екатеринбургом, бежали на Пермь и Иван Клещеев был вынужден также бежать с ними, его мать перед новой политической партией старалась бесконечной ложью всячески оградить любимое дитя; распускала сведения, что Ивана красноармейцы увели силой, что он бежал от большевиков, что поступил в ряды белогвардейских войск. Она не знала, что посторонние люди знали о ее сыне больше, чем она, ослепленная своей материнской к нему любовью, и, не считаясь ни с чем, пыталась только оправдать и спасти его. Сама же, не находя себе места, в жажде утолить безумную тоску металась по всей Западной Сибири, по всем родным и знакомым, по канцеляриям и штабам, в надежде, что, быть может, ложь ее может стать правдой, и ее Ваня, какой бы он ни был, окажется здесь. Ведь всю жизнь она только любила своего первенца, всю душу отдала ему, «любила по совести», как она ее понимала.

Вот краткий биографический очерк одного из многочисленных, бессознательных деятелей русской революции и участника преступления в Ипатьевском доме. По условиям воспитания и среды он не составляет исключения из ряда большей части таковых же деятелей и преступников. Это люди, вышедшие не из категории детей улицы, оставшихся с малолетнего возраста без семьи, без родителей, без возможности призора и вне нормальных условий материальной жизни. Это люди не из числа полуголодных, полунищенствующих, «социально» угнетенных обитателей Хитровок, Вяземских лавр и трущоб столичных окраин. Это дети маленьких, обеспеченных честной работой буржуев, имеющих и собственные домики, и свое хозяйство, и постоянный, обеспеченный доход, и отложенную на черный день копейку. Это люди материально обеспеченные, не озлобленные нуждой, не гонимые условиями жизни и не преследуемые неудачной или несправедливой судьбой.

Почему же Иван Клещеев стал с детства красть и с развитием возраста порок этот не исчез, а, наоборот, страсть к нему развилась? Почему своему балованному положению в семье предпочел стать босяком? Почему бессознательным революционером пошел разрушать жизнь своих родителей? Почему сознательно пошел на преступление? Почему сначала пошел с Гучковым, потом с Керенским, потом с Исааком Голощекиным?

Если бы Иван Клещеев был один такой преступник, пошедший по революционному пути разрушения семьи, общества, государства, святых и светлых идеологических начал своего народа, и создавшийся в семье, казалось бы, обеспечивавшей общество и государство от воспитания вора, хулигана, грязного негодяя и гнусного убийцы, можно было бы тогда искать причин в предопределении, в исключении, «нет семьи без урода», в случайности и т. п. Но Иван Клещеев не один: таких, как он, русских людей, вышедших из не преступных семей и с увлечением и охотой пошедших по революционному пути разрушения России, свержения Царя, насилий и преступлений, оказалось много, десятки, сотни тысяч. Они оказались во всех слоях населения, во всех классах, кругах и партиях — от высших руководителей революции до ее красы и гордости — кронштадтской матросни.

Будущая Россия, будущие историки эры жизни русского народа — свержения династии Романовых и трагической гибели Царствовавшей Семьи — будут вправе искать ответа на этот вопрос почему, так как только справедливое и сознательное разрешение его русским обществом может дать народу духовный, жизненный и творческий импульсы к своему возрождению из бездны, куда его повергли массы российских (хочется верить — временного лица) Иванов Клещеевых.

Тогда только объективная и бесстрастная история вынесет справедливый приговор: кто виновен в разрушении России? Кто виновен в подрыве народной идеологии? Кто виновен в отклонении православного русского народа от Христовой веры?

Матрена Ивановна Леватых, 19 лет, православная, добровольно дала показание на своего мужа:

«Я жена видного у нас в Верх-Исетске большевика Василия Ивановича Леватных. Вышла замуж я за Леватных в 1917 году. Женился он на мне вдовым. Я вышла за него «убегом», потому что меня родители за него не отдавали, а тетка уговорила. Венчались мы с ним в церкви, но в единоверческой, а не в Православной. Потому так было, что не пожелал он венчаться в Православной церкви — не любил Православных священников.

Нрав у него был строгий и разговаривать с ним было нельзя. Царя он не хотел. Когда мы с ним женились и моя мать, бывало, скажет что-нибудь про Царя «вот теперь Царя у нас нет», он начнет ее ругать за то, что она хотела Царя.

Ничего я не знаю про участие мужа в убийстве Царской Семьи, но по совести могу сказать, что такой зверь, как муж, мог пойти на такое дело. Я с ним не пожелала уходить, когда он убегал перед взятием Екатеринбурга, а теперь, когда красные взяли опять Екатеринбург, я ушла из Верх-Исетска».

Матрена Леватных — жена-ребенок, но тем не менее, не прожив и года с мужем, почувствовала его давление, почувствовала его гнев, сознала, что Василий Леватных зверь, с которым жить дальше невозможно и… порвала с ним, ушла от него.

Но за год перед этим она также порвала и с родителями, когда захотела выполнить свое желание и не подчиниться уговорам родителей, убеждавших ее не выходить за Василия, как за дурного человека. Мало того, Матрена порвала и с Православной Церковью, лишь бы оградить свои взгляды — «венчаться» — и венчалась, но в единоверческой, потому что Василий не любил Православных священников. Что же, родители ей были тоже звери, как Василий, что заставило ее рвать с ними? По-видимому нет; мать простила дочери «убег» и продолжала ее знать. Значит, сердце у родителей было, и лишь, более опытные, они хотели предупредить несчастье дочери в ее личных неопытных порывах.

Что же было в Матрене Леватных такое сильное, что так легко давало ей поводы рвать с родителями, рвать с верой, рвать с мужем, рвать по существу с тем, что составляет коренные устои семьи, общественной жизни? Что в существе Матрены Леватных давало ей право видеть в муже «по совести» зверя, с которым жить нельзя, а себя, очевидно, считать безгрешной и свободной поступать и «не по совести»?

Не то же ли самое, что толкало Ивана Клещеева и всех других стать преступниками, а матерей Клещеевых, среду, общество — создателями этих преступников, воспитателями начала преступности — ложного «Я», «ложной совести»?

Когда Павел Медведев поступил в 139-й эвакуационный госпиталь, то здесь вскоре он рассказал сестре милосердия Лидии Семеновне Гусевой, как он состоял в доме Ипатьева в охранной команде, как содержалась там Царская Семья, как относилась к ней охрана и как Она была расстреляна. Об этой своей беседе с Гусевой он заявил потом на допросе прокурору Пермского окружного суда Шамарину и агенту Алексееву. Последние, желая проверить показания Медведева и выяснить, почему Гусева о такой беседе с преступником не сообщила в свое время властям, отправились в Надеждинскую общину Красного Креста, где состояла и проживала Гусева.

Их приняла начальница общины Александра Михайловна Урусова, которой прокурор Шамарин объяснил цель своего прихода и просил дать ему возможность видеть Гусеву. На это Урусова заявила Шамарину, что видеть Гусеву он не может, так как она больна. Тогда Шамарин ответил, что он вынужден будет прибегнуть к помощи закона, пригласить врача и освидетельствовать состояние здоровья Гусевой для установления — действительно ли болезненное состояние не позволяет ей дать показание. Только после такого решительного заявления Урусова послала за Гусевой, оказавшейся здоровой.

Лидия Гусева заявила прокурору, что Павла Медведева она действительно знает, но разговаривает с ним редко и лишь по делам службы. Никаких разговоров о судьбе бывшего Императора Николая II и Его Семьи она с ним не вела, и Медведев ей по этому поводу ничего не рассказывал.

Этот опрос происходил 13 февраля. Гусевой было объявлено, что она будет предъявлена Медведеву для опознания им — та ли она сестра, которой он рассказывал, или это была другая.

14 февраля на очной ставке с Гусевой Павел Медведев подтвердил, что рассказывал он именно ей. Тогда Гусева покаялась в своей лжи, объяснив ее тем, что она была сильно взволнована приходом прокурора и агента и кроме того была утомлена дежурством на пункте. Не заявляла же об известном ей преступлении и причастности к нему Медведева властям или вообще кому-нибудь другому… сама не знает, по какой причине, но думала, что об этом разговоре Медведева в госпитале знают и другие.

Лидия Гусева ушла от родителей из дома в сестры милосердия, когда ей было 16 лет; теперь ей 30. Четырнадцать лет она живет самостоятельной трудовой жизнью сестры милосердия, побывав за это время на службе и в земстве, и в городах, и на фронте в германскую войну. Это уже не ребенок, не юношеского возраста; это человек зрелый, опытный, сознательный, не могущий не видеть, что творит. А между тем лжет, лжет до создания себя преступницей, укрывая убийцу, скрывая известное ей преступление. С ней же лжет и ее начальница Урусова и, как маленькая школьница, лжет так неудачно, что сейчас же изобличается. Обе они не большевички; они сторонницы новой власти, новых политических течений. Страха здесь быть не может.

Что же здесь?

Откуда берет начало эта ненужная, вредная и опасная ложь?

Привычка. Условия обывательской жизни, среда, общество притупили сознание в необходимости жить «по чистой совести» и утвердили в натуре извращенное понятие о соответствии жизни «по ложной совести». Вся жизнь в совокупности воспитала в сердце начало преступности, подрывая моральные основы государственности и приобщая общество к преступлению.

18 июля 1918 года в Екатеринбурге в театральном зале Исаак Голощекин устроил митинг и на нем объявил, что по постановлению областного совета бывший Царь «Николай Кровавый» расстрелян, а Семья Его вывезена в надежное место. В ответ из рядов собравшейся громадной толпы раздались голоса:

«Покажите тело».

Это требование сильно смутило присутствовавших на митинге Сафарова, Войкова, Белобородова, Исаака Голощекина и прочих главарей советской власти. С одной стороны, показать тело они не могли; с другой — толпа, состоявшая из людей, ими воспитанных, ими руководимых, ими созданных, толпа, служившая их силой в революционном движении, им не верила и требовала реального подтверждения голословному заявлению одного из главнейших своих вождей.

За два года революции толпа привыкла ко лжи власти, ко лжи вождей революции. Она шла за разными вождями революции не потому, что верила им, верила их обещаниям, а потому, что каждый атом толпы хотел того же, чего хотел и каждый вождь, — власти для себя, права как своеволия. И чтобы достигнуть этой власти, каждый атом лгал друг перед другом, лгала толпа перед вождями, лгали вожди перед толпой. И все выливали ложь в трескучих словах и громких обещаниях. Максимум этой власти для массы в свое время пообещали Ленин и Бронштейн — все твое — бери. И потому толпа последовательно пошла за ними. Когда перестало существовать то, что можно было брать, а это настало очень скоро, толпа перестала верить и этим вождям.

В этих возгласах из толпы — «покажите тело» — характерно и то, что они были единственными в ответ по существу на совершившееся событие. Громко ничего другого толпа не высказала; никаким другим возгласом не реагировала. Но позже, когда толпа расходилась, почти вся масса, обмениваясь между собою впечатлениями, высказывала одну и ту же мысль: «Что-то неясное, туманное, недоговоренное есть в заявлении президиума».

Однако громко никто этой мысли не высказал.

Это была бы правда.

Но правды толпа не сказала бы громко и из страха, и по необходимости в обстановке общественной жизни лгать друг перед другом по «ложной совести».

Областной комиссар здравоохранения Николай Арсеньевич Сакович, 36 лет, и заведовавший конторой официального органа Омского совдепа — «Известия» — Семен Георгиевич Логинов, 34 лет. Оба — активные советские деятели.

Их прошлое, дореволюционное:

Сакович — член союза Русского народа; причислял себя к крайним правым монархистам.

Логинов — член партии социал-демократов, меньшевиков-интернационалистов.

Оба семейные; имеют определенное общественное и социальное положение, и в лице своих детей воспитывают и готовят будущих граждан общества.

Революция посадила их на одну скамью подсудимых. Вот что между прочим рассказал каждый из них о себе:

Сакович: «Я ни к какой партии не принадлежал и не принадлежу, но был записан как сочувствующий в партию социалистов-революционеров. Записался я в середине декабря 1917 года. В то время разделения партии не было; я по крайней мере не видел и не знал этого разделения.

В январе месяце 1918 года я по предложению партии пошел на съезд крестьянских депутатов с целью познакомиться с разницей программ правых и левых социалистов, так как на этом съезде должна была разбираться программа партии социалистов-революционеров.

На этом съезде мне предложили место заведывающего отделом здравоохранения (областного). Я знал, что 195-й госпиталь будет закрыт в близком будущем и я останусь без места, кроме того мне было ясно, что если я не займу этой должности, то она будет занята кем-либо из рабочих, и здравоохранение будет в неопытных руках неспециалиста. Поэтому-то я решил занять эту должность, но не хотел разрешать вопрос самостоятельно, намереваясь спросить мнение врачей; поэтому я и дал условное согласие.

Я не обращался к профессиональному союзу врачей, так как принадлежал к союзу военных врачей, где был перед этим 3 месяца председателем совета, хотя был членом профессионального союза. Я обратился на ближайшем собрании союза военных врачей, на котором мне было заявлено, что мое условное согласие на занятие этой должности не подлежит обсуждению в данном собрании. Что означал этот ответ, для меня является неясным и до сего времени.

Спустя около недели, меня пригласили на совет комиссаров и предложили мне объявить программу моих предстоящих работ по здравоохранению. Я тогда заявил, что пока я не знаю, буду ли я служить, нового ничего создавать не буду, а лишь буду стремиться поддержать то, что есть, и расширить сеть больниц и амбулаторий. Таким образом, я приступил к фактическому исполнению своих обязанностей. Мне тогда же было предложено подыскать себе помощника, обязательно партийного, или левого социал-революционера, или большевика, причем назвали этого помощника товарищем комиссара. Я тогда же заявил, что я не хочу и не понимаю названия комиссара здравоохранения и считаю себя областным санитарным врачом, а не областным комиссаром здравоохранения, хотя у меня и была присланная печать из областного исполнительного комитета — печать областного комиссара здравоохранения.

Убийство царской семьи и членов Дома Романовых на Урале

6 марта 1918 года был назначен областной съезд врачей, но он не состоялся за неприбытием врачей. На 15 мая был назначен новый съезд, причем, кроме врачей, на съезд приехали комиссары здравоохранения и представители от советов рабочих и крестьянских депутатов. Накануне я собрал совещание комиссаров здравоохранения городского и уездного и страховых касс Екатеринбургской и городской. На этом совещании я просил выяснить вопрос о том, будет ли съезд «аполитическим» или «политическим», и предложил создать отделы здравоохранения так, чтобы они могли продолжать свою работу при всяких политических переворотах. Меня на этом совещании упрекали в том, что я иду против советской власти, и вынесли постановление, что съезд должен быть политическим, и что, если падет большевистская власть, то нечего заботиться о дальнейшей судьбе здравоохранения. Мне пришлось подчиниться.

На съезд собралось около 80 человек. Около 20 представителей большевиков и около 5 левых социал-революционеров составили фракционное собрание, на котором было постановлено — до решения мандатной комиссией решающий голос предоставить тем, кто явился на съезд по группе «обязательного» присутствия на съезде, это были комиссары здравоохранения (в большинстве не врачи) и представители от советов (не врачи).

Дня через два собралось членов съезда уже человек 135 — 140. Тогда фракционное собрание постановило, чтобы мандатная комиссия предоставила право решающего голоса лишь тем, кто стоит на платформе советской власти. Этого требования по мнению собрания мандатная комиссия не выполнила; был объявлен перерыв заседания, назначено было фракционное собрание, и на фракционном собрании после долгих споров было постановлено — мне как комиссару произвести поправку ошибки, допущенной съездом и заключавшейся в том, что съезд без обсуждения признал действия мандатной комиссии правильными. Я по постановлению фракционного собрания вошел в общее собрание и опросил некоторых членов, признают ли они советскую власть, и признававшим было дано, право решающего голоса, а не признававшим — право совещательного голоса. Тогда группа врачей удалилась с совещания».

Логинов: «Мой отец жил в городе Бийске и имел маслоделательные заводы. Я жил при нем и учился в Бийском городском четырехклассном училище, где кончил курс. После окончания училища я поступил в Бийский казенный винный склад. Здесь я прослужил приблизительно полгода и уехал в Иркутск. Отсюда я уехал за границу и поступил в Цюрихе в политехникум. Здесь меня захватила русско-японская война.

Я возвратился в Россию и поступил добровольцем в 12-й Иркутский запасной батальон. В этой войне я был ранен. После окончания войны я возвратился к отцу; жил у него, но в 1908 году приблизительно уехал в город Троицк Оренбургской губернии, с целью приискания заработка, так как с отцом у меня установились натянутые отношения; он пил, мучил семью; из-за этого у нас и пошли с ним нелады. В Троицк же именно я попал потому, что прочитал в газетах какое-то объявление, предлагающее заработок. Здесь я был хроникером одной газеты, заведовал типографией. В Троицке и его пределах я прослужил до 1915 года.

В этом году я поступил добровольцем в армию в 19-й Сибирский стрелковый полк, и сразу же был зачислен в команду кандидатов школы прапорщиков. Участвовал я в боях и два раза был ранен, отравлен был газами. В 1917 году я был в стенах школы прапорщиков в городе Омске, где меня захватила революция. 24 июня я получил производство в чин прапорщика.

В то время Омский совдеп издавал свою официальную газету «Известия», в которой я с целью заработка и работал в качестве сотрудника. После большевистского переворота я стал заведовать конторой этой газеты. Председатель Омского совдепа Косарев, зная, что я по убеждениям не большевик, а разделял убеждения социал-демократов-меньшевиков-интернационалистов, потребовал от меня, чтобы я, заведуя конторой, не саботажничал, а работал в контакте с большевистской властью, на что я изъявил согласие.

Общая разруха жизни меня несколько затянула; я стал играть в карты, проигрался, еще более затянулся и продолжал служить у большевиков в надежде поправить свои материальные дела, так как я уже к этому времени обзавелся семьей — имел жену и ребенка, помогая также и матери, которую бросил отец. Так продолжалось до бегства большевиков из Омска. Вместе с другими деятелями принужден был эвакуироваться из Омска и я. Дней за 6 до падения советской власти в Омске я, как офицер, был назначен для выполнения некоторых чисто технических функций по охране города, причем в моем подчинении была и милиция. Вот это-то обстоятельство и заставило меня, главным образом, уезжать из Омска вместе с большевиками, так как я опасался мести, особенно в первые дни по очищении города от большевиков.

Приехал я в Тюмень приблизительно числа 10 июня, и числа 12 июня я уехал в Екатеринбург. Здесь мне было предложено, как офицеру-специалисту, выехать на фронт. Я уехал в Тюмень, где
председатель оперативного штаба Усиевич категорически потребовал от меня, чтобы я отправился на фронт. Всячески стараясь уклониться от этого требования, я в конце концов получил назначение казначея полевого штаба. Все время я находился после этого при штабе 1-й Сибирской армии, отступавшей на Камышлов и затем к Ирбитскому заводу. Здесь приблизительно числа 30 июля мне было предписано сдать все денежные суммы начальнику хозяйственной части восточной дивизии Антонову, находившемуся в Алапаевске, что мною и было выполнено приблизительно 1 августа. После этого я выехал в Пермь. Отобраны от меня суммы были потому, что большевики заподозрили меня в неблагонадежности и в попытке бежать от них. Поэтому, когда я прибыл в Пермь, меня арестовала чрезвычайная следственная комиссия. Не имея, однако, никаких доказательств моей вины, она меня освободила.

Пробыв некоторое время в Перми, я решил уехать в Сибирь. Мне удалось уехать из Перми, и 3 сентября я приехал в Курган (пройдя через два фронта). В Сибирь я потому выехал, что в Омске, когда меня эвакуировали большевики, осталась моя семья. Из Кургана я отправился в Иркутск, думая купить здесь товаров для торговли. Но здесь я сильно проигрался в карты. Я вернулся опять в Курган. После этого я решил ехать опять в советскую Россию, думая получить какое-либо дело у большевиков, чтобы иметь в своем распоряжении опять денежные средства. 29 октября я выехал в Уфу, куда прибыл 1 ноября. Отсюда я отправился через Пермь в Москву (снова пройдя через два фронта), тое мне и удалось получить довольно значительную сумму. С деньгами я снова пробрался в Сибирь, и 18 февраля приблизительно я прибыл в Екатеринбург (третий переход через два фронта), где и был арестован военным контролем».

Приведенные выдержки из рассказов, могущие служить материалом для характеристики большевистских деятелей из русской народности, выбраны из массы других аналогичных по сути рассказов только потому, что один из авторов приведенных повестей Сакович в дореволюционное время причислял себя к монархистам, а другой, Логинов, к противоположному лагерю — социалистам. В революционное время оба оказались в первых рядах активных деятелей, причем Сакович, соответственно общей структуре революционных эволюции, в январе 1917 года был монархистом, в марте того же года объявил себя социал-демократом, в конце этого же года — социал-революционером, в январе 1918 года — стал большевистским комиссаром, а в августе этого года — оказался внепартийным. Логинов же из социал-демократических хроникеров троицкой газетки перешел сначала в сотрудники официального большевистского органа в Омске, а затем в тайного политического агента Исаака Голощекина в Екатеринбурге и Янкеля Свердлова в Москве по поддержанию связи с главой их тайной организации в Сибири латышом Ильмером. По существу же их характеристик таких типов в период революции и позже в среде советских деятелей было бесконечное число, и во всяком случае гораздо больше, чем сознательных и идейных последователей главарей циммервальдовской шайки, привезенных в Смольный институт в запломбированном вагоне, прибывших с определенной программой разрушить Россию экономически, низложить ее православный мир и воздвигнуть царство религии Лжи.

Оба выведенных представителя советской деятельности — деятели не маленькие, не рядовые работники, а принадлежат к категории активных агентов власти, руководителей большевистского движения, проводников идей, мыслей, форм. Оба они теперь, как говорится, «пойманы на месте преступления». Оба знают хорошо, что улики против них так серьезны, что их показания ничего изменить не могут в их судьбе и смертная казнь обоим обеспечена. Их рассказы — это последнее слово, исповедь перед смертью. В подобных случаях люди идеи или отказываются говорить, или, если и решаются на слово, то это слово гордо исповедуемой идеи, их светоча жизни, ради которого они боролись на жизнь и смерть, не щадя других, и сами гордо и смело идя на эшафот.

А здесь? Слово этих людей — представителей сотен и тысяч других таких же творцов революции и сотрудников советской власти?

Прежде всего ложь: ложью пропитанная жизнь, ложью пропитанная деятельность, ложью пропитанное последнее слово. Ложь неискусная, грубая, натянутая; ложью обставлена почти каждая фраза, каждое положение. Ложь маленьких, скверных мальчишек, гадко нашаливших и ищущих ложью обмануть старших. Гнусное, досадное до боли за Русь, за русское имя чувство вызывает эта ложь Саковича и Логинова. Один лжет, как характерно лжет преступник гнусного, но коллективно содеянного преступления; другой лжет, как мелкий уличный воришка, стремящийся доказать, что он не украл, а только взял. И оба в своей лжи совершенно несознательно открывают истинные побуждения, руководившие ими в революционной и большевистской деятельности в разорении России и насилии над своими братьями, в крови и ужасах советского режима. Побуждения одинаковые у обоих — мы участвовали в преступлениях над другими, чтобы самим властвовать, жить и есть. При этом оба в своей революционной деятельности увлекаются на борьбу не идеями и принципами социалистических учений, а самыми алчными материалистическими расчетами «ловить рыбу в мутной воде».

В период, предшествовавший Великой войне, русская литература пестрела жалобами на упадок в обществе идейности, захватывающих мыслей, порывов и вдохновения. На причины такого явления взгляды разделились, одни считали, что новое оживление мысли находится в прямой зависимости от самой жизни страны; другие, признавая, что по существу это дело внутреннего идейного воспитания, тем не менее полагали, что в известной мере развитие общественного сознания будет зависеть также от успехов политической жизни.

Начало Великой войны, казалось, всколыхнуло общественную мысль; самые разнообразные слои населения, самые противоположные политические партии объединились в одном горячем порыве, в одном великом вдохновении.

Но ненадолго.

Первые же испытания, первая неудача 1915 года разобщили снова все общественные силы, остановили работу живой, идейной мысли; «порывы» свелись исключительно к беспринципной жажде власти, а «вдохновение» сконцентрировалось для лжи, которой прикрывалась жажда власти. Потребовался кровавый, безумный период революции и разрушения России, чтобы вскрыть истину и действительное лицо Саковичей и Логиновых, Керенских и Гучковых, Лениных и Бронштейнов, Белобородовых и Ермаковых, Леватных и Клещеевых…

Эта притупленность мысли, эти «порывы» к власти, это «вдохновение» во лжи — это признаки духовного разложения, духовного падения. Оно естественно привело людей, общество к преступности, к преступлению. Ни Сакович, ни Логинов, ни другие сподвижники не чувствуют в своих поступках моральной стороны; она притуплена так же, как и мысль. Для кого они работают? — это безразлично. Во имя каких идей работают? — тоже безразлично. По каким путям идут? — безразлично. Из их рассказов не видно даже, чтобы их принуждали работать и служить с большевистской властью силой. Напротив, они работают и служат, сознавая хорошо, кто такие сидящие рядом с ними, и тоже, как и они, не останавливающиеся ни перед какими преступлениями, ради тех начал, которыми руководятся Саковичи и Логиновы: все для себя.

Сакович и Логинов из той толпы, которая присутствовала на митинге Исаака Голощекина в театральном зале. По своей интеллигентности они раньше других атомов толпы успели обеспечить за собой власть для себя, чтобы жить и есть, и, благодаря этому, теперь их положение в советской России обеспечено. Сакович совершенно просто рассказывает, как он достиг этой власти, хотя на пути к ней совершил ряд преступлений самостоятельно или участвовал в преступлениях с другими.

Он изменял политическим принципам соответственно тому, которые из них открывали ему доступ к власти; он изменил офицерской среде, он изменил среде своих коллег-врачей и, ради упрочения своей власти на съезде, предал нескольких врачей в руки большевиков. Он до циничности просто рассказывал, что в начале июля 1918 года советские власти отправляли на рытье окопов лиц состоятельных классов. Комендант Некрасов посылал к нему этих людей для дачи заключения — годны или нет присылаемые к физическому труду. В один из дней, когда он дал освобождение трем лицам подряд, Некрасов ему пригрозил, что, если он будет так широко освобождать, то будет сам послан в окопы. Тоща Сакович, «чтобы оградить себя», совершенно перестал давать освобождения.

Так же легко, как и против общества, для ограждения себя, своей власти он совершил преступление против Царской Семьи, участвуя в совещании, обсуждавшем, каким способом покончить с Ней, и, конечно, как и другие комиссары, участвовал в голосовании.

Сакович интеллигент, человек с высшим образованием и привилегированного классового положения. Поэтому ложь своего рассказа он прикрывает или умалчиваниями в нужных местах, или туманностью оборота речи, или демагогической риторикой. Но по циничной простоте и беспринципности его суждения ничем не отличаются от точки зрения, например, хулигана Проскурякова, когда последний рассказывал о своей причастности к убийству Царской Семьи.

«На другой день после получки жалованья, значит, во вторник 16 июля до 10 часов утра я стоял на посту у будки около Вознесенского проспекта и Вознесенского проулка. Егор Столов, с которым я вместе жил в одной комнате, стоял тогда в эти же часы на посту в нижних комнатах дома. Кончив дежурство, мы со Столовым пошли попьянствовать на Водочную улицу, к милиционеру 2-й части по имени Адольфу, потому что, как мы это знали от него самого, у него был денатурат. Напились мы со Столовым денатурату и под вечер пришли домой, так как нам предстояло дежурить с 5 часов. Медведев увидел, что мы пьяны, и посадил нас под арест в баню, находившуюся во дворе дома Попова. Мы там и уснули.

Спали мы до 3 часов ночи. В 3 часа ночи к нам пришел Медведев, разбудил нас и сказал нам: «вставайте, пойдемте». Мы спросили его: куда? Он нам ответил: «зовут, идите». Я потому говорю, что было это в 3 часа, что у Столова были при себе часы, и он тоща смотрел на них. Было именно 3 часа.

Мы встали, пошли за Медведевым. Привел он нас в нижние комнаты дома Ипатьева. Там были все рабочие-охранники, кроме стоявших тогда на постах. В комнатах стоял как бы туман от порохового дыма и пахло порохом. В задней комнате с решеткой в окне, которая рядом с кладовой, в стенах и в полу были удары пуль. Пуль особенно было много в той стене, что напротив входной двери, но были следы пуль и в других стенах. Там, где в стенах и полу были пулевые отверстия, вокруг них была кровь; на стенах она была брызгами и пятнами; на полу — маленькими лужицами. Были капли и лужицы крови и во всех других комнатах, через которые нужно было проходить во двор дома Ипатьева из этой комнаты, где были следы от пуль. Были такие же следы крови и во дворе к воротам на камнях. Ясное дело, в этой именно комнате с решеткой незадолго до нашего со Столовым прихода расстреляли много людей. Увидев все это, я стал спрашивать Медведева и Александра Стрекотина, что произошло? Они мне сказали, что только что расстреляли всю Царскую Семью и всех бывших с Нею лиц, кроме мальчика.

Медведев приказал нам со Столовым убирать комнаты. Стали мы все мыть полы, чтобы уничтожить следы крови. В одной из комнат было уже штуки 3 — 5 метел. Кто именно их принес, я не знаю. Думаю, принесли их со двора, где я их раньше видел. По приказанию Медведева Кронидов принес из-под сарая со двора опилок, Все мы мыли холодной водой и опилками полы, замывая кровь. Кровь на стенах, где был расстрел, мы смывали мокрыми тряпками. В этой уборке принимали участие все рабочие, кроме постовых. И в той именно комнате, где была побита Царская Семья, уборку производили многие. Помню я, что работали тут человека два «латышей», сам Медведев, отец и сын Смордяковы, Столов. Убирал в этой комнате и я. Но были еще и другие, которых я забыл. Таким же образом, то есть водой мы смывали кровь во дворе и с камней.

После уборки комнат мы со Столовым пошли было в наше помещение в доме Попова, но нас Медведев посадил опять в баню досиживать арест. Пошли мы в баню и проспали часов до 10 утра. Это, значит, было уже в среду. В 12 часов я стал на пост снаружи у будки на углу Вознесенского проспекта и Вознесенского проулка. Простоял я два часа. Тут мы со Столовым пошли в город и прошатались до вечера. Знакомых мы никого не видели и никому про убийство не говорили. Вечером мы пришли в казарму, поели и легли спать».

Интеллигент Сакович не отпирался, что он служил у советской власти, но в своем рассказе лгал от начала до конца, 17-летний хулиган Проскуряков рассказал голую правду, но лгал перед этим: сначала упорно отпирался, что служил советской власти, потом признался, что служил, но ничего не знает, и только после долгих бесед с Соколовым, наконец, рассказал, и рассказал правду. В этом разница индивидуальностей советских деятелей из интеллигенции и из пролетариата, но ложь так или иначе является непременным аксессуаром этих деятелей. Затем характерная им всем общая черта — повествует ли интеллигент или хулиган, рассказывают ли ложь или правду, обязательно выдадут всех, кого только могут, лишь бы оградить себя. Забота о себе ни на минуту не покидает советского деятеля, как не покидала она и деятеля революции с первого ее момента, и всякого политического деятеля последних годов, предшествовавших революции.

Проскуряков, сначала солгавши, заговорил правдиво. Заговоривши правдиво, он каялся в своей преступной деятельности, сознавал свои ошибки, свою подлость и, хотя, может, делал это не без умысла смягчить сердце судей и облегчить свою участь, но во всяком случае сознал свою низость и глупость вполне искренно, убежденно. Сакович, тот своей мерзости не признает и не желает признавать. Он и лжет в рассказе так, чтобы доказать, что он делал вполне хорошо и иначе не могло быть. Он ни минуты не выказывает раскаяния ни в каком виде и считает, что каяться ему и не в чем, так как вся его беспринципная деятельность есть именно та, которая и должна быть.

Еще Достоевский со свойственной ему глубиной психологического анализа отметил характерную черту русского человека, отличающую его от представителя любой другой европейской нации: «Нет такого подлеца и мерзавца в русском народе, который бы не знал, что он подл и мерзок, тоща как у других бывает так, что делает мерзость, да еще сам себя за нее похваливает, в принцип свою мерзость возводит, утверждает, что в ней-то и заключается правило и свет цивилизации, и несчастный кончает тем, что верит тому искренно, слепо и даже честно…»

Проскуряков и Сакович как раз два применимых к этому анализу типа: в Проскурякове, каков бы он ни был негодяй, все же сказывается природное русскому человеку свойство, что его и оставляет в рядах русского народа, способного вместе с тем, по заключению того же Достоевского, глубоко верившего и понимавшего свой народ, «самому светить и всем нам путь освещать», так как, говорит Достоевский, «судите наш народ не по тому, что он есть, а по тому, чем желал бы стать. А идеалы его сильны и святы, и они-то спасали его в века мучений…» Интеллигент же Сакович утерял уже основное свойство, присущее русскому человеку — самопознание по совести, и перестал быть русским. В нем стерлись черты русского человека, и в своем руководстве революционным движением и позднее советскими порядками он пошел по какому угодно пути, но не по русскому.

Не в этом ли расхождении интеллигента Саковича с основными чертами русского народа кроются причины и сущность той пропасти, о которой столько трактовалось в обществе, литературе и политических течениях дореволюционного периода и которую все склонны были находить между Проскуряковым и Царем, а не видеть ее между собой и народом? И правильно ли искать корень этих причин в условиях бывшей русской политической жизни, в русском народе, в русском Царе и в русском мировоззрении? Не берет ли эта создавшаяся пропасть начало в том одностороннем увлечении европеизмом, так сильно прививавшемся в широких кругах нашей интеллигенции, под ложным стыдом прослыть иначе на мировом рынке отсталыми «варварами», и повлекшим, с одной стороны, к ложному познанию своего народа, а с другой — к игнорированию идеологии своего народа в увлечении европейскими тенденциями социалистических теорий?

В числе документов, найденных в комнатах, занимавшихся Царской Семьей в доме Ипатьева, оказался между прочим маленький, разорванный на кусочки листок разграфленной синими линиями бумаги, как бы вырванный из тетради, на котором имеется запись черными чернилами и карандашом. Почерк, коим сделана запись, как будто напоминает почерк покойного бывшего Государя Императора Николая Александровича. Содержание записи, представившееся возможным разобрать, следующее:

«…расхищают казну и иноплеменники господствуют. — В бедах отчизны они думают о себе… Чтобы скоро водворилась тишина и благоденствие… насильственное пострижение, тяжелую смерть… Вот, что называется «нет ни праведному венца, ни грешному конца». Что за времена: всякий творит что хочет. Вот картина настоящего. В народе разврат, Царский Престол колеблется и своим падением грозит сокрушить надолго, может быть навсегда могущество и славу русских. На стеклах не легкие узоры, а целые льдины…»

Размер пропуска между словами «благоденствие» и «насильственное» мог бы позволить вставить слова: «в России (или отчизне), Я готов принять». Если в записи были именно эти слова, или соответственные им, то, приняв во внимание сходство почерка, можно было бы сказать с уверенностью, что запись сделана бывшим Царем. Но кому бы они ни принадлежали, автор ее вполне соответственно текущему моменту определяет сущность импульсов, руководивших людьми, и с большой прозорливостью предуказывает последствия господства «иноплеменников» и сосредоточения помыслов только «о себе».

Запись, судя по отрывочному содержанию, сделана скорее в период непосредственно предшествовавший революции, то есть в период последней напряженной борьбы между общественным политическим настроением, руководимым в то время, как казалось, Государственной думой, и Царским Селом.

Изучение документов, оставшихся после зверски уничтоженной Царской Семьи, многочисленные допросы и опросы лиц как принадлежавших к составу придворных чинов, оставшихся до последнего момента при Августейшей Семье, так и лиц, случайно или по служебным причинам приблизившихся к Ее интимной жизни уже в период самой революции, безусловно, устанавливают, что погибшие Государь Император и Государыня Императрица определенно любили Россию для России, а не для Себя, не для Своей власти, в политическом значении слова. В своем «Помазанничестве Божьем» Они слишком глубоко и убежденно сознавали Свою духовную, идеологическую связь с христианским миропониманием народа, и борьба Их была борьбою не за гражданско-политическую власть, а за ограждение идеологического мировоззрения народа, его религиозной святыни, воспитавшейся в нем исторически и глубоко проникшей в корень его существа.

Когда по началу революции казалось, что в развившемся движении против Главы Государства принял участие весь народ, этот единственный моральный судья соответствия своего Правителя духовной идеологии массы, Царь с болью, но сознательно отрекся от власти и передал ее тому, на кого указали ему руководители движением, как избраннику народа. Оба они, Царь и Царица, отнеслись к постигшей их тяжелой участи с полным спокойствием, вытекавшим из Их горячей и искренней веры в Божественность Промыслов в Их жизни на земле. Но когда оказалось, что ни руководители свержения Царя, ни общественные силы, казалось, шедшие с ними, не имели за собой в действительности ни воли, ни силы народной массы и не смогли удержать в своих руках своих «завоеваний», то моральные страдания Царя за будущую судьбу родины стали невероятными. Однако до Брестского договора Государь и Государыня все же продолжали верить в скорое будущее благополучие России. Своего возвращения на престол Они категорически и искренно не хотели, выражая очень часто эту мысль окружающим, и мечтали только о спокойной семейной жизни, но обязательно в пределах России. Они совершенно не допускали мысли ни при каких обстоятельствах уехать куда-либо за границу.

После же Брестского договора Государь и Государыня, видимо, потеряли веру в скорое светлое будущее. В это время Государь стал в резких выражениях отзываться о Керенском и Гучкове, считая их одними из главных виновников развала армии. Обвиняя их в этом, Он говорил, что тем самым бессознательно для самих себя они дали немцам возможность разложить Россию. На Брестский договор Государь смотрел, как на позор перед миром, как на измену России союзникам. Он заключал свои мысли приблизительно так: и они смели подозревать Ее Величество в измене? Кто же на самом деле изменник?

На главарей большевистского движения Ленина и Бронштейна-Троцкого Государь определенно смотрел, как на немецких агентов, продавших Россию немцам за большие деньги и преследующих кроме того свои специальные темные цели религиозно-социалистического характера мировой опасности. Когда в Тобольск приехал советский комиссар Яковлев, чтобы вывезти Царскую Семью, и из его полуслов стало ясно, что Государя имеют в виду доставить для чего-то в Москву, то бывший Царь, не колеблясь, сказал: «Ну, это они хотят, чтобы я подписался под Брестским договором. Но я лучше дам отсечь себе руку, чем сделаю это». И присутствовавшая при этом Государыня, сильно волнуясь, так как Ее любимый сын был в это время в очень опасном болезненном состоянии, добавила: «Я тоже еду с тобой».

Павел Медведев, касаясь условий содержания Царской Семьи в Ипатьевском доме, говорил про Них:

«Все Члены Августейшей Семьи, кроме Наследника, были здоровы. По внешнему виду Государыня была старее Государя; у Нее в волосах заметна была седина. За все время мне пришлось иметь лишь два коротких разговора с Государем. Раз Государь спросил меня, как идет война, куда отправляются войска? Я объяснил Ему, что теперь идет война внутренняя; дерутся русские с русскими. Во второй раз, увидя меня в саду рвущим лопухи. Государь спросил, для чего они мне? Я ответил, что они нужны на табак. Никаким оскорблениям и издевательствам Царская Семья со стороны охранников не подвергалась».

Медведев при допросе особенно подчеркивал разницу в отношениях к Царской Семье русских охранников-рабочих от отношений Юровского и «латышей». Он говорил, что, не доверяя русским, Янкель Юровский и «латыши» следили за самими русскими охранниками и не позволяли иметь общений с Царской Семьей, например, разговаривать с Ней. Именно этим он объяснил, что ему не удалось беседовать более или менее обстоятельно с Царем.

В свою очередь рассказывает про Царскую Семью и Филипп Проскуряков:

«Жизнь свою Они проводили так: вставали Они утром часов в 8 — 9. У них была общая молитва. Они все собирались в одну комнату и пели там молитвы. Обед у Них был в 3 часа дня. Все Они обедали вместе в одной комнате, то есть я хочу сказать, что вместе с Ними обедала и вся прислуга, которая была при Них. В 9 часов вечера у Них был ужин, чай, а потом Они ложились спать. Днем Государь читал, Государыня также читала или вместе с дочерьми вышивала что-нибудь или вязала. Наследник, если мог, делал из проволоки цепочки для своих игрушек-корабликов. Гуляли Они в день часа полтора.

Про отношения к Государю и к Его Семейству со стороны охраны я могу по сущей совести объяснить следующее: Авдеев был простой рабочий, малоразвитой. Бывал он и пьяненький иногда. Но ни он сам, ни охранники при нем ничем, как есть, Царской Семьи не обижали и не утесняли. Юровский с Никулиным держали себя самих совсем по-другому. При них Царской Семье было хуже. Ну и охранники при Юровском стали себя вести много хуже. О разных безобразиях Сафонова, Стрекотина и Подкорытова Юровскому было известно. О том, как однажды Подкорытов выстрелил в выглянувшую в окно Анастасию Николаевну, ему, Юровскому, я знаю, докладывал Медведев».

По поводу отобрания Юровским от охранников перед расстрелом Царской Семьи револьверов Проскуряков характерно замечает:

«Вот этого я толком понять не могу. Правда это была или нет, я этого доподлинно не знаю, потому что никого из рабочих об этом я спросить не догадался, отбирал ли на самом деле у них Медведев револьверы. Для чего это нужно было, я сам не понимаю; по словам Медведева, расстреливали Царскую Семью «латыши», а они все имели наганы. Я тогда еще не знал, что Юровский еврей. Может быть, он, руководитель этого дела, и «латышей» для этого нагнал, не надеясь на нас, на русских. Может быть, он для этого и захотел постовых русских рабочих обезоружить».

Два показания рабочих-охранников, Медведева и Проскурякова, одинаково свидетельствуют, что в отношениях во всяком случае большей части русских охранников к бывшему Царю и к Царской Семье народной вражды не было. То же подтверждали и другие охранники, да и надписи на стенах дома, оставленные по себе охранниками, говорили о том же. По-видимому, это обстоятельство так ярко проявлялось, что руководители преступлением, Исааки Голощекины, Янкели Юровские, Саковичи, Белобородовы, Дидковские, или, так сказать, израильская и российская революционная советская интеллигенция, испугались настроения русских рабочих к сверженному Царю и вынуждены были обеспечить выполнение своего злого умысла обезоружением охранников и удалением их от непосредственного соприкосновения с обреченными жертвами. В данном случае это произошло при большевистской власти. Но не тот же ли страх, вероятно, должен был существовать в тайниках душ деятелей и революционеров предшествовавшего периода революции, когда русской землей пытались завладеть Львовы, Керенские, Гучковы и прочие главари «народных движений» без народа, взявшие на себя право свержения Царя именем народа, а совершившие в действительности преступный акт личного произвола, так как народа за ними не оказалось.

Сверженный, заключенный, всецело находившийся во власти большевистских изуверов бывший Царь предпочитает, чтобы ему отрезали руку, чем пойти на какое-либо дело, которое могло бы принести вред национальной чести и свободе России и поставить ее в экономическо-политическую зависимость от немцев. Он истинно русский для такой сделки человек; Он верный и честный Сын Своего народа, и это проявляется даже в Его отношении к своим тюремщикам из русского народа. Он и в них продолжает видеть русского христианина, детей русского народа, к которому принадлежит и сам, и которого любит не на «митинговых и трибунных» словах, а на деле, таковым, как его создали история и жизнь. Он и в Медведеве видит прежде всего своего соплеменника, заговаривает с ним, и уверен, что из 1000 таких русских рабочих, как Медведев, может быть только 10 — 20 не отзовутся просто на слово русского человека, которого они все поневоле чувствуют в Нем.

Совершенно верно, что для политически развращенных различными социалистическими и иными лицедеями слова воспитателями рабочих Он больше не Царь-Правитель. Он только человек. Но не увидеть в Нем истинного русского человека они не могли, так как близкое соприкосновение с Ним в охране, с Его Семьей, с Их жизненным бытом и главное с Их высокоправославной религиозностью открывало глаза простых людей на сущность натуры бывшего Царя и устанавливало между ними невольно внутреннюю связь по сродству основных, коренных черт народного характера. Этой внутренней связи с русским народом не могли иметь ни Саковичи, ни Логиновы, ни Ленины, ни Гучковы, ни Керенские, ни Львовы, ни никто из их сподвижников, активных и пассивных, всего революционного периода 1917 года и предшествовавших ему подготовительных смутных годов.

Сколько должно было быть у бывшего Царя любви к своему русскому народу, сколько великой русской жалости к темноте его, чтобы даже в Екатеринбурге не разувериться в действительных свойствах его натуры и не отвернуться от него, а всегда и при всех тяжелых обстоятельствах стремиться стать ближе к нему, приласкать его, от чистого сердца протянуть ему руку. И в большинстве случаев Он не ошибался; простой русский человек Его понимал и, кто бы он ни был по испорченности натуры, так или иначе откликался. Он говорил: «Русский человек — это мягкий, хороший, душевный человек; он многого не понимает и этим пользуются злые люди. Но на него можно воздействовать добром». Как раз именно такую натуру русского человека Он сам и вмещал в себе, а злые люди пользовались этим и… воспользовались окончательно в стремлении к власти, в заботе лишь о своем эгоистическом «Я», и в ослеплении своими не русскими политическими принципами. В последнем отношении характерен эпизод, случившийся с комиссаром Панкратовым, как рельефно отражающий сущность политиканствовавших людей того времени, воображавших, что в своем, приобретенном с запада, социалистическом мировоззрении они лучше знают и ближе стоят к русскому простому народу, чем русский Царь.

Панкратов был прислан в Тобольск Керенским вместо комиссара Макарова. По существу это был человек не злой, мягкий и безвольный, но, к несчастию, узкий, партийный, идейный социалист. Его главная мысль по приезде в Тобольск заключалась в том, что надо развить и «воспитать» солдат, чтобы Царской Семье было хорошо среди них. Для этого он стал по-своему развивать солдат охраны, но результаты получились для него совершенно неожиданно чрезвычайно неприятные: вместо просвещения — солдаты начали развращаться; появилась партийность и злоба; солдаты стали хулиганничать, и Панкратов, испугавшись, отступил. Каково же было его удивление, когда, спустя некоторое время, вновь зайдя в помещение солдат, он застал там Государя с Наследником, игравших с солдатами в шашки и мирно беседовавших с ними. При входе его, Государь добродушно предложил Панкратову присоединиться к их компании, но смущенный революционер-воспитатель, сконфузившись, поспешил уйти.

Старик Чемадуров, 10 лет пробывший при Государе Императоре в должности камердинера, незадолго до своей смерти в простом рассказе верного слуги так исторически ценно обрисовал покойного бывшего Царя:

«Камердинеров при бывшем Государе было трое: я, Петр Федорович Котов и Никита Кузьмич Тетеревятников; каждый из нас дежурил при бывшем Государе понедельно. В круг обязанностей дежурного камердинера, кроме обычных, входили: исполнение всех личных приказаний Государя и доклад о всех особах, имевших к Нему личный доступ. Без доклада камердинера никто, кроме Супруги Государя и Его Детей, не имел права входить в кабинет Государя.

За время моей почти 10-летней службы при Государе я хорошо изучил Его привычки и наклонности в домашнем обиходе и по совести могу сказать, что бывший Царь был прекрасным семьянином. Обычный порядок дня был таков: в 8 часов утра Государь вставал и быстро совершал свой утренний туалет; в 8 1/2 пил у себя чай, а затем до 11 часов занимался делами; прочитывал представленные доклады и собственноручно налагал на них резолюции. Работал Государь один, и ни секретарей, ни докладчиков у него не было. От 11 до 1 часу, а иногда и долее, Государь выходил на прием, а после часу завтракал в кругу своей семьи. Если прием представлявшихся Государю лиц занимал более положенного времени, то Семья ожидала Государя и завтракать без Него не садилась. После завтрака Государь работал и гулял в парке, причем непременно занимался каким-либо физическим трудом, работая лопатой, пилой или топором. После работы и прогулки в парке — полуденный чай. От 6 до 8 часов вечера Государь снова занимался у Себя в кабинете делами. В 8 часов вечера Государь обедал, затем опять садился за работу до вечернего чая в 11 часов вечера. Если доклады были обширны и многочисленны, Государь работал далеко за полночь и уходил в спальню только по окончании всей работы. Бумаги наиболее важные Государь Сам лично вкладывал в конверты и заделывал: для отсылки бумаг по принадлежности Государь приглашал дежурного камердинера. Перед отходом ко сну Государь принимал ванну. Кроме того, Государь аккуратно вел дневник и писал иногда до глубокой ночи. Тетради дневников тщательно сохранились и таких тетрадей накопилось очень много.

В семейном быту Государь не допускал никакой роскоши, и в столе, одежде и домашнем обиходе Государь и вся Его Семья придерживались скромных и простых привычек. Отличительной чертой всей Царской Семьи была глубокая религиозность. Никто из Членов Семьи не садился за стол без молитвы; посещение Церкви было для Них не только христианским долгом, но и радостью. Отношения между Членами Семьи были самые сердечные и простые, как между Государем и Государыней, так и между родителями и детьми».

Нравственные облики покойных Государя и Государыни обрисовываются более полно в рассказах лиц, случайно ставших близко к интимной жизни Царской Семьи уже в революционный период, то есть лиц, как бы наблюдавших за жизнью Семьи со стороны и не принадлежавших раньше к придворной среде.

По отзывам всех этих лиц, Государь был человек умный, образованный и весьма начитанный. Он обладал громадной памятью, особенно на имена, и являлся чрезвычайно интересным собеседником. Он хорошо знал историю и любил серьезные исторические книги. Любил Он физический труд, и жить без него не мог, в этом Он был воспитан с детства.

Доброта и простота чувствовались в Нем при Его обращении с людьми; ни малейшей надменности или заносчивости в Нем не было. Он был замечательно предупредителен и внимателен к другим. Госпожа Битнер, случайная учительница в Тобольске, преподававшая русский язык Наследнику, говорит: «Если я иногда по нездоровью пропускала урок, не было случая, чтобы Он, проходя утром через нашу комнату, не расспросил меня о моем здоровье. С Ним я всегда чувствовала себя совсем просто, как будто век Его знала».

В своих потребностях Государь был очень скромен: берег одежду, не позволял себе в этом лишней траты и сплошь да рядом можно было видеть на нем потертые, но исправно починенные и вычищенные штаны и износившиеся сапоги. Вина Он почти не пил: за обедом Ему подавался портвейн или мадера и Он выпивал не больше рюмки. Он любил простые русские блюда: борщ, щи, кашу. Был он весьма религиозен; ни ханжества, ни суеверных предрассудков в Нем не было. Он был истинный русский христианин по вере и строгий исповедник догматов Православной Церкви.

Не любил Он евреев, не любил и даже больше — не переваривал немцев.

Отличительной чертой в Его натуре, наиболее Его характеризовавшей, было свойство доброты, душевной мягкости. Это был человек замечательно добрый. Если бы это зависело лично от Него как человека. Он бы не способен был совершенно никому причинить какое-либо страдание. Вот это Его свойство и производило сильное впечатление на окружающих. Вместе с тем Он был замечательно выдержанный, спокойный и бесхитростный человек. Эти основные отличительные Его черты чрезвычайно хорошо воспринимались людьми, с которыми Он приходил в соприкосновение. Конечно, людьми не испорченными душой и мыслями. «Он вызывал у меня чувство, что хочется сделать Ему что-нибудь приятное», — говорит один из таких свидетелей. «Сколько лет я жил около Него и ни одного раза я не видел Его в гневе», — говорит другой свидетель.

Искусств Государь не знал. Он любил сильно природу и охоту. Без этого Он томился и по охоте скучал. Охоту Он оставил с началом Великой войны.

Про отношение и чувства Государя к России, нельзя их выразить словами, что Он любил Россию. Россия для Него была почти тем же, что была христианская вера; как не мог Он отречься от христианской веры, так не мог оторваться от России. Чувства Государя и Государыни к России определеннее всего выражаются в словах Государыни: когда после отречения Государь вернулся к Семье, то приближенные в порыве любви к Их Величествам хотели выразить сочувствие Их страданию. Тогда Государыня, указав на распятие Христа, сказала: «Наши страдания — ничто. Смотрите на страдания Спасителя, как Он страдал за нас. Если только это нужно для России, Мы готовы жертвовать и жизнью, и всем».

Государь был слишком доверчив к людям, считая почти всех лучше, чем они были в действительности. Недобропорядочные элементы пользовались Его сердечной добротой и снискивали расположение Царя к себе путем возбуждения Его жалости. Та же черта была и в характере Государыни. Вследствие этого многие, представляясь гонимыми, укрепляли к себе Их расположение и пользовались Их заступничеством и покровительством. К числу таковых относился и Распутин, который умело выставлял себя жертвой всевозможных интриг и злой зависти.

В семейном быту Государь всецело подчинялся воле Государыни; Он хотел, чтобы хозяйкой в Семье все считали Ее. Если к Нему обращались с каким-либо семейным или хозяйственным вопросом, Он обыкновенно отвечал: «Как жена, я Ее спрошу».

«Государыня, как была Царицей раньше, так и осталась ею. Самая настоящая Царица: красивая, властная, величественная». — Это было общее впечатление и заключение, как людей, состоявших при Царской Семье, так и рабочих-охранников из Ипатьевского дома.

Самым характерным отличием в Государыне была именно Ее величественность — такое впечатление Она производила на всех. «Идет, бывало, Государь, — рассказывают придворные, охранники, все окружавшие Их посторонние люди, — нисколько не меняешься; идет Она, как-то невольно обязательно одернешься и подтянешься». Всегда в Ее присутствии чувствовалась в Ней Царица. Она была умная, с большим характером и весьма выдержанная женщина. Благодаря силе воли, Она вполне отвечала первенствующему положению в Семье. Но это не был гнет; Она была той надежной крышей, под защитой которой жила Семья; Она Их всех «опекала». Но за то, конечно, Она сильнее и страдала; у всех на глазах Она сильно старела.

Однако Государыня вовсе не была горда в дурном смысле этого слова; этого и не могло быть в Ней, потому что от природы Она была умна, в душе смиренная, добрая женщина. Черты Ее натуры, которые заставляли видеть и чувствовать в Ней Царицу, вовсе не были отрицательными чертами, это не являлось результатом надменности, самомнения, жестокой властности, эти качества совершенно в Ней отсутствовали. Она была именно величественна, как Царица, величественна в своих чувствах, взглядах и особенно в духовных и религиозных воззрениях.

Государыня была бесконечно добра и бесконечно жалостлива. Именно эти свойства Ее натуры были побудительными причинами в явлениях, давших основание людям интриговавшим, людям без совести и сердца, людям, ослепленным жаждой власти, объединиться между собою и использовать эти явления в глазах темных масс и жадной до сенсаций праздной и самовлюбленной части интеллигенции, для дискредитирования Царской Семьи в своих темных и эгоистических целях. Государыня привязывалась всей душой к людям действительно страдавшим или искусно разыгрывавшим перед Ней свои страдания. Она Сама слишком много перестрадала в жизни, и как сознательный человек — за свою угнетенную Германией родину, и как Мать — за страстно и бесконечно любимого Сына. Поэтому Она не могла не относиться слишком слепо к другим, приближавшимся к Ней людям, тоже страдавшим или представлявшимся страдающими.

Она сильно и глубоко любила Государя. Любила Она Его, как женщина, полюбившая Его с 15-летнего возраста нежной и сильной девичьей душой; как женщина, которая имела от Него Детей и много лет жила с Ним хорошей, согласной жизнью. С мужем у Нее были прекрасные, простые отношения. Они Оба любили друг друга, и хотя для всех ясно чувствовалось, что главой в доме была Она, но не было ни одного вопроса, о котором бы Она раньше не посоветовалась с мужем.

Все свободное время, оставшееся от приемов и благотворительной деятельности. Государыня отдавала Семье; посторонним видно было, как сильно Она любила Свой очаг, Своих Детей, а из Них больше всех Алексея Николаевича. Однако любила Она Детей не слепо и эгоистично, но уделяя массу чувства, ласки и добра всем окружавшим Ее посторонним людям. Письма Ее к матери графини Гендриковой, к самой Анастасии Васильевне, к баронессе Буксгевден, к комнатным девушкам Великих Княжен, к массе раненых и больных солдат и офицеров переполнены материнской нежностью, лаской, желанием каждому помочь, подбодрить, утешить.

Битнер рассказывает, что однажды у Нее с Государыней произошел сильный спор, вызванный несходством оценки побуждений, делавших простого русского человека беспринципным и безжалостным красноармейцем. Государыня, увидя из окна пришедший из Омска какой-то отряд красноармейцев, сказала: «Вот, говорят, они нехорошие. Они хорошие. Посмотрите на них, они вот смотрят, улыбаются. Они хорошие». Битнер стала Ей возражать, доказывая, что многого Она не видит и о многом Ей не рассказывали, скрывая от Нее. В результате горячего спора обе женщины расплакались. У Битнер разболелась голова, и она не смогла прийти вечером в этот день к Царской Семье. Государыня прислала к ней камердинера, звала ее и написала письмо, прося Битнер не сердиться на Нее. «В этом случае, — говорит Битнер, — Она, по-моему, вылилась вся, какая Она была».

«В другой раз, — рассказывает еще Битнер, — Она однажды спросила Сама, посылаю ли я деньги моей матери. Как раз было такое время, когда мне матери послать было нечего. Тогда Она настояла, чтобы я взяла у Нее денег и послала бы моей матери, хотя в это время денежные дела самой Семьи были очень тяжелы».

Государыня, безусловно, искренно и сильно любила Россию, совершенно так же, как любил ее и Государь. Так же, как Государь, смотрела Она и на русский народ: хороший, простой, добрый народ. Это не были слова. Это было глубокое убеждение, проявлявшееся у Нее и на деле. Уже будучи арестованной в Царском Селе, Государыня, бывало, выйдет гулять в парк. Ей расстелют коврик. Она присядет на него, и сейчас же вокруг собирались солдаты охраны, подсаживались к Ней, и начинались разговоры. Государыня разговаривала с ними и улыбалась; разговаривала без принуждения Себя, и никто ни разу не слышал, чтобы кто-либо из солдат осмелился бы Ее обидеть во время таких бесед. В Тобольске многие из хороших солдат перед увольнением приходили к Ней и к Государю прощаться, и Она обыкновенно благословляла их образками.

Окружавшие удивлялись силе Ее ненависти к Германии и Вильгельму. Всегда сдержанная и владеющая собой, Она не могла касаться этого предмета разговора без сильного волнения и злобы. Когда Она говорила про революцию, еще тогда, когда не было никаких большевиков, Она с полным убеждением предсказывала, что такая же судьба постигнет и Германию. Мысль Ее при этом была определенная: революция в России — это не без влияния Германии, но за это поплатится сама тем же, что она сделала и с Россией.

«Меня считали немкой, — говорила Она. — Если бы знали, как я ненавижу Германию и Вильгельма, за все то зло, которое они сделали Моей родине».

Никто от Нее никогда не слышал слова, сказанного на немецком языке. Она говорила хорошо по-русски, пользовалась французским и чаще английским языком. Дети же даже просто плохо владели немецким языком, и нелюбовь Матери к Германии и Вильгельму всецело передалась и Детям, которые выказывали ее даже в мелочах. Так, подарки, полученные Ими однажды от Вильгельма, Они роздали прислуге.

Государыня была сильно религиозной натурой. У такого человека, как Она, это не могло быть ни лживым, ни болезненным.

Ее вера в Бога была искренняя и глубокая. Как человек, не терпевший по природе какой-либо лжи, Она, приняв Православие, приняла веру не по форме, не по необходимости, а всем сердцем, всем разумом, всей волей. Иной Она не могла быть. Ее вера, Ее набожность были искренни, глубоки и чисты. Никакого ханжества в Ней не было и по натуре не могло быть. По основе христианского учения Она верила всем сердцем в силу молитвы, верила до конца.

Чрезвычайно характерное явление обрисовывается различными показаниями свидетелей в свойствах религиозности Государыни. Мужчины считали Государыню истеричной и полагали, что на этой почве в Ней развилась религиозная экзальтация. Женщины категорически отрицают наличие у Государыни истеричности и совершенно отвергают возможность болезненного проявления у Нее религиозного чувства.

Подробное изучение натуры, характера и психологии покойной Государыни по многочисленным Ее письмам приводит к заключению, что суждение женщин в отношении религиозности Государыни, безусловно, соответствует истине. Вероятно, действительно женщины более способны воспринимать веру и религию до конечной глубины, чем мужчины. Ни в одном письме Государыни к кому бы то ни было совершенно не проявляется истеричности. Чистая, глубокая вера в Бога, сопровождаемая всегда бесхитростным, спокойным, здравым суждением рассудка — вот чем отличаются беседы Государыни с близкими Ее сердцу и духу людьми в многочисленной переписке. Никакой экзальтации, никакой искусственности, никакой фальши не чувствуется в ее словах. И только натуры очень хорошие, в свою очередь религиозные, но не способные воспринимать веры до конца, могли видеть в Государыне религиозную экзальтацию и приписывать Ей истеричность, болезненное явление, до сих пор не объятое и не исчерпанное наукой.

Настанет время, когда воскресшая Россия и возрожденный искренним раскаянием русский человек скажут свое последнее и окончательное слово о трагически погибших Государе Императоре и Государыне Императрице. Но русский человек дореволюционного периода сказать этого слова не может: он жил и знал Царя и Царицу не теми, какими Они были в действительности, а теми, которыми Их представляли ему кошмарная интрига, гнусная, продажная печать и грязные слои общества и своя извращенная и притупленная мысль. Общество России питалось сведениями о Царской Семье не от тех, кто знал или мог знать правду о Них, а от тех, кто умышленно не хотел знать правды и умышленно искажал ее, если и знал. Не характерно ли то, что, когда теперь устанавливается лицо непосредственных вдохновителей и руководителей кошмарного преступления в доме Ипатьева, почвой для особого распространения лжи о Царской Семье была избрана именно Ее религиозность.

Здесь в этой области ложь была доведена до чудовищно грязных размеров и совершенно непостижимо воспринята громадной массой общества, уверовавшей или, во всяком случае, не противодействовавшей утверждению лжи в темных слоях толпы, и это уже есть преступление чисто русского общества, кто бы ни являлся его вдохновителями и руководителями. Пока в руководящей русской интеллигенции не появится искреннее сознание этой своей вины, до тех пор пропасть между нею и простым народом не исчезнет, а следовательно, и истинного, светлого воскресения России не начнется, так как оружие победившей Лжи остается в прежних руках.

Чтобы сознать вину, надо знать правду и поверить в нее. Надо поверить тем окружавшим Царскую Семью людям, которые знали Ее непосредственно и любили как людей исключительного христианского начала. Эти люди с полной готовностью рассказали все, что они знали, и как и чем объясняли себе явления, которых были свидетелями. Исследование считало необходимым записать для будущей истории их слова полностью.

«Вот теперь я могу сказать, — говорит полковник Кобылинский, комендант при Царской Семье, поставленный на эту должность Керенским и Корниловым, — что настанет время, когда русское общество узнает, каким невероятным мукам подвергалась эта Семья, когда разные газетные писаки с первых и до последних дней революции наделяли Их интимную жизнь разными своими измышлениями. Возьмите хоть всю эту грязь с Распутиным. Мне много приходилось беседовать по этому вопросу с Боткиным. Государыня болела истерией. Болезнь привела Ее к религиозному экстазу. Кроме того, так долгожданный и единственный Сын болен и нет сил помочь Ему. Ее муки как матери на почве этого религиозного экстаза и создали Распутина. Распутин был для Нее святой. Вот когда живешь и имеешь постоянное общение с этой Семьей, тогда, бывало, понимаешь, как пошло и подло обливали эту Семью грязью. Можно себе представить, что Они все переживали и чувствовали, когда читали в Царском все милые русские газеты.

Такой удивительно дружной, любящей Семьи я никогда в жизни не встречал и, думаю, в своей жизни уже больше никогда не увижу».

«Я никак не могу уложить себе в голову, — говорит Битнер, — всего того, что писалось в революцию про эту Семью. Всякий, кто только видел и знал Государыню, Ее отношения к Семье и мужу, Ее взгляды, вообще знал Ее всю, тот мог бы только или смеяться, или страдать. Когда у меня был спор с Государыней и я стала Ей говорить, что Ей не говорят всего, Она между прочим сказала мне:

«Мало ли, что говорят. Мало ли каких гадостей не говорили про меня».

Ясно тогда было в связи с другими Ее словами и мыслями, что Она намекала на Распутина. Я говорила на эту же тему с Волковым, с Николаевой, с которой была очень близка Гендрикова, вот именно это и говорили они все — Она верила в силу молитвы Распутина».

«Все это злоба и клевета, — рассказывает камердинер Волков, — что писали нехорошего про Государя и Государыню. В Распутина Государыня верила, как в святого. Кого хотите спросите из близких к Ним, и все скажут одно.

Распутина я за все время видел во дворце сам два раза. Его принимали Государь и Государыня вместе. Он был у Них минут 20 и в первый, и во второй раз. Я ни разу не видел, чтобы он даже чай у Них пил. Государыня относилась к нему, как к святому, потому что Она верила в святость некоторых людей. Она его, наверное, уважала. Только однажды Она говорила со мной про Распутина, и слова Ее были маловажные. Мы ехали на пароходе в Тобольск и, когда проезжали мимо села Покровского, Она, глядя в окно, сказала мне: «Вот здесь Григорий Ефимович жил. В этой реке он рыбу ловил и Нам иногда в Царское привозил».

После убийства Распутина Она была расстроена и не принимала никого. Но ни малейшего даже намека Она ничем не обнаружила на то, что это был человек, про которого можно было бы подумать что-нибудь грязное».

Преподаватель французского языка в должности помощника воспитателя Наследника Цесаревича швейцарец Петр Жильяр рассказал следующее:

«Относительно роли Распутина в жизни Царской Семьи я могу показать следующее. Распутин появился у Них, должно быть, в 1906 году. Мои многолетние наблюдения и попытка объяснить причину его значения у Них довели меня до полного убеждения, которое мне кажется истиной или очень близким к истине, что его присутствие во дворце тесно связано с болезнью Алексея Николаевича. Узнав Его болезнь, я понял тогда силу этого человека.

Когда Мать поняла, что Ее единственный. Ее любимый сын страдает такой страшной болезнью (гемофилия), которую передала Ему Она, от которой умерли Ее дядя. Ее брат и Ее два племянника, зная, что не будет Ему помощи от человека, от науки. Она обратилась к Богу. Она отлично знала, что смерть может наступить от этой болезни каждую минуту, при малейшей неосторожности Алексея Николаевича, которая даром пройдет каждому другому. Если Он подходил к Ней 20 раз в день, то не было случая, чтобы Она Его не целовала, когда Он, подойдя к Ней, уходил от Нее. Я понимал, что Она каждый раз, прощаясь с Ним, боялась не увидеть Его более…

Мне кажется, что религия Ее не дала Ей того, что Она искала; кризисы с Ним продолжались, грозя Ему смертью. Чуда, которого Она так ждала, все еще не было. Тогда-то, когда Ее познакомили с Распутиным, Она была убеждена им, что, если Она обратится к нему во время болезни Алексея Николаевича, он будет «сам» молиться и Бог услышит его молитву. Она должна верить в его молитву, и пока он, Распутин, будет жив, будет жив и сын.

Алексею Николаевичу после этого как будто стало лучше. Называйте это как хотите — совпадением, но факты обращения к Распутину и случаи облегчения болезни у Алексея Николаевича совпадали.

Она поверила.

Ей и не оставалось ничего более. В этом она нашла самой Себе успокоение. Она была убеждена, что Распутин является посредником между Нею и Богом, потому что молитва Ее одной не дала Ей облегчения. Они смотрели на Распутина как на полусвятого. Я могу отметить такой факт. Я с Ними жил 4 года. Они меня любили. И никогда, ни одного раза Они не сказали со мной ни одного слова про Распутина. Я ясно понимал: Они боялись, я, как кальвинист, не пойму Их отношения к Распутину».

Наконец камер-юнгфера Государыни Мария Густавовна Тутельберг, прослужившая при Александре Федоровне с года Ее замужества и до екатеринбургского заключения, оставила следующий исторически ценный рассказ:

«…Потом был убит Распутин. Я помню, что по поводу его убийства я говорила с Ее Величеством и прямо сказала Ей, что убийство Распутина это первый выстрел революции. Ее Величество сказала мне, что революция подготовляется уже давно; что уже с русско-японской войны идет подготовка недовольства в народе.

Это было возмутительной неправдой, что тоща говорили и что писали потом в русских газетах про Августейшую Семью. Они получали все газеты в Царском, какие тогда выходили. Я однажды сказала об этом Государыне. Ее Величество мне ответила:

«У кого совесть чиста перед Богом, того не может это запачкать».

Распутин попал к Царской Семье впервые, как мне помнится, в Спале. Тогда вся Царская Семья жила там и с Алексеем Николаевичем произошло несчастье. Он резвился в бассейне и ушибся. У него отнялась тогда одна нога и Ему было очень худо. Его тогда лечили профессор Федоров, доктор Острогорский, доктор Боткин и доктор Деревенько. Ему было настолько худо, что у Него очень плохо работало сердце и был плохой пульс. Все опасались за Его жизнь, и Алексей Николаевич страдал ужасно; сильно кричал.

Тогда супруга Великого Князя Николая Николаевича Анастасия Николаевна указала Ее Величеству на Распутина как на человека, имеющего особую силу — его молитва исцеляет. Ее Величество, как человек глубоко верующий, как Мать, страшно любившая сына, пожелала тогда видеть Распутина[5].

Он был у нас, молился о выздоровлении Алексея Николаевича, и Алексею Николаевичу тогда же стало легче. После этого Распутин бывал у нас во дворце неоднократно, но вовсе не так часто, как это говорили. Он бывал у нас тогда, когда бывал болен Алексей Николаевич. Сама я видела его за все время только один раз мельком. Я проходила по коридору и видела, что коридором шел (это было в Царском) простой мужик, в простых сапогах и русской рубашке. Лица его я не помню. Помню только, что у него были темные, блестящие глаза.

Государыня Императрица была глубоко религиозная женщина. Она верила в силу молитвы и верила глубоко, что Распутин наделен даром молитвы; что от его молитвы легче делается Алексею Николаевичу. Вот так Ее Величество и относилась к Распутину. Когда он был убит. Ее Величество была сильно огорчена. Тогда и Его Величество был, вероятно, обеспокоен этим. Он в момент убийства Распутина был в Ставке. Опасаясь за здоровье Ее Величества, Государь тогда экстренно прибыл из Ставки.

Помню, что однажды я высказала Ее Величеству свое некоторое сомнение в личности Распутина. Я сказала Ее Величеству, что Распутин простой, необразованный мужик. На это Ее Величество мне сказала:

«Спаситель выбирал Себе учеников не из ученых и теологов, а из простых рыбаков и плотников. В Евангелии сказано, что вера может двигать горами», и, показывая на картину исцеления Спасителем женщины, Ее Величество сказала:

«Этот Бог и теперь жив.

Я верю, что Мой Сын воскреснет. Я знаю, что меня считают за мою веру сумасшедшей. Но ведь все веровавшие были мучениками».

«Этот Бог и теперь жив» — это религия православного честного русского человека, религия и «Божьих Помазанников» русского народа.

Тутельберг, Жильяр, Волков, Чемадуров, Битнер, Кобылинский, люди, близко стоявшие и видевшие жизнь и правду этих «Помазанников Божьих», все в один голос свидетельствуют — это были люди, сильные христианской верой, верой своего народа. Они не боялись клеветы и грязи, потому что совесть Их была чиста перед Богом. Они не переставали в простоте Христовой верить в этого Бога и готовы были стать мучениками за веру своего старого русского народа.

Они и стали для Православной Церкви и мучениками, отдав жизнь за воскресение народа.

А бог тех, кто встал против Них? тех, кто не хотел видеть в Их вере Бога русского народа?

Их богом стало — «Я».

Для служения своему «Я» Клещеев рвет с любовью матери, Матрена Леватных — с верою отцов, Лидия Гусева — с совестью, Сакович — с моралью, Логинов — с честью, Проскуряков — с родителями, Медведев — с честным трудом, Ермаков — с человекоподобием, и все вместе, толпа — с правдой и любовью к ближнему. И вместе с тем все они находят ответ, удовлетворение и объединение в условиях революционной жизни и ее крайнего предела — в советском режиме. Не социалистические принципы, не идеи интернационала, не теории коммунизма Ленина и Бронштейна объединяют их всех вокруг большевиков и утоляют побуждающий импульс их современной мысли…

Это только служение личному «Я», и только ему.

Их интернационализм — это колоссальное личное «Я»; их коммунизм — ограждение «себя»; их социализм — служение «себе».

Концентрация всех побуждений и чувств к эгоистическому служению своему «Я», вероятно, вызвало то притупление индивидуальной и общественной мысли, которое отмечалось еще в дореволюционный период жизни русского общества и русского народа. В силу политических условий, созданных февральской революцией, революцией не идей, духа и содержания, а революцией форм и персональностей, это служение своему «Я», постепенно прогрессируя в развитии личных начал, неизбежно повело как отдельных руководителей, так и массу по нисходящим к бездне путям разрушения всего общественного, государственного и национального. Только при господстве этих личных эгоистических начал в массе революция логически должна была привести через кроваво-кошмарные преступления лета 1918 года к утверждению в России власти, олицетворившей высшую ложь и предел личного эгоизма в образе большевистского режима и большевистской власти.

Чем иным, как не исключительным служением и поклонением перед своим «Я», можно объяснить то объединение несовместимого, которое происходит под знаменем советской власти? Чем другим, как не ложным возвеличением своего «Я», возвеличением до создания себе из него кумира, до признания непогрешимости этого «Я», можно объяснить общую потерю критерия о морали, нравственности, праве и добре, о Боге и совести?

Только постепенное, историческое искажение чистых заповедей учения Христа привело к тому, что новая, материалистическая религия личного «Я» могла заглушить в душе людей и деятелей России все прежние святыни и символы религии единого Бога, подготовляя почву для насаждения в мире безумного царства религии Лжи.

.

Убийство царской семьи и членов Дома Романовых на Урале — Глава III

Поделиться ссылкой:

Оставить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.