Скрытый демонизм (из книги «Люди погибели»)

Скрытый демонизм (из книги «Люди погибели»)

скрытый демонизм

Архимандрит Рафаил (Карелин), современный цер­ковный писатель и проповедник, живущий в Грузии, уже достаточно известен православной читательской ауди­тории в России. Его книги — «Путь христианина», «Церковь и мир на пороге Апокалипсиса», «Христиан­ство и модернизм», сборники проповедей и даже от­дельные статьи — явление в православной литерату­ре яркое и незаурядное.

В статье «Скрытый демонизм», написанной специ­ально для настоящего издания, о. Рафаил стремится показать те обстоятельства, те реалии жизни чело­веческого общества, которые во многом обусловили как появление сатанизма в его современной форме, так и его нынешний «расцвет». Возможно, что кого-то эта статья приведет первоначально в недоумение, показав­шись чрезмерно «жесткой и категоричной»: ведь в ней критическому разбору подвергаются философия и ис­кусство, наука и литература — то, что принято назы­вать «достижениями цивилизации» и чем принято гор­диться. Во всем этом о. Рафаил указывает признаки той питательной среды, той почвы, на которой дает свои всходы сатанизм. Подобный подход, его кажущий­ся максимализм человека современного может шокиро­вать, тем более — человека нецерковного.
Однако при более внимательном и вдумчивом про­чтении статьи, а также сличении того, о чем пишет в ней автор, с сегодняшней действительностью, отношение к ней меняется. Да, в этой статье действи­тельно говорится о культуре человеческого общества, но о той культуре, которая ставит своей целью «за­менить» собой человеку Бога, занять Его место в человеческой душе.
Нельзя спорить, культура на самом деле может сооб­щить человеку, совершенно приземленному, неодухотво­ренному, какие-то первоначальные представления о нравственности, любви, красоте, подвигнуть его душу к поиску некоего высшего бытия. Но горазда чаще мы видим иное: человек в своих исканиях удовлетворяется тем, что предоставляет ему культура — будь то мир изящных искусств, литературы, философии или же науки и техники — не ищет более небесного, замыка­ется в кругу сугубо земных интересов, становится «мертвым» для Бога и не только «мертвым», но и враж­дебным Ему. И здесь — речь именно об этом.

На одном из экуменических съездов православ­ный священник, выступавший с очередным докла­дом, составленным по принципу: «больше слов, меньше дела!», нечаянно нарушил экуменичес­кий этикет, упомянув о существовании темной силы — демонов. Реакция зала была единодуш­ной: присутствующие как по команде заулыба­лись, будто услышали веселую шутку: «значит, жив Курилка», неужели в свете сегодняшней цивилизации и культуры ночной призрак диавола еще не растаял, как тень при свете наступающего дня?
Есть вещи, которые видны на расстоянии: чем они ближе, тем более теряются их контуры; если человек стоит перед огромным колоссом,
то видит не очертания и формы, а только серый цвет камня. Демонический мир настолько бли­зок нам, что дистанции между ним и современ­ным человечеством почти не существует. Де­монический мир стал нашим миром, и поэтому мы потеряли представление о нем; действие этого мира мы приписали самим себе. Чтобы определить и понять какое-либо явление, нужно найти свойства, характерные только для него, которые отличали бы его от других родствен­ных ему бытийных рядов. Но демонический мир — мир зла и лжи, мир ненависти к Богу, мир разрушения и хаоса, мир отчаяния и смер­ти — настолько слился с содержанием нашей души, с нашими страстями: гордыней и жаж­дой разрушения, со стремлением найти счастье в грехе и выпить чашу этого яда до дна, что мы уже перестали понимать, где граница между человеческим и сатанинским.
В церковных пес­нопениях демон называется «чужим», в последовании Великого Канона есть поразительные слова: «…да не буду… я брашно (пищей) чуждему», теперь этот «чужой» стал нам род­ным и близким, он уже не около нас, а в нас. Его зубы вонзаются в наше сердце, но мы — не видим врага, поэтому не можем бороться с ним. Уничтожив самое понятие диавола, человечество стало перед роковым вопросом: почему его исто­рия — это ярмарка греха и пороков? Почему со­вершается столько бессмысленных жестокостей, какая сила заставляет человека стремиться к злу? Почему просыпается в душе необъяснимая ненависть к святыне? Почему у некоторых само имя «Бог» вызывает припадки злобы, похожие на приступы пароксизма?
Гуманизм, как будто бы призванный утвердить достоинство и свободу человека, на самом деле опозорил его. Он отнес демонизм к числу врожденных свойств самого человека, а душу его, получившую наименование «подсознания», пред­ставил обиталищем каких-то скрытых чудовищ, драконов, которые то спят, свернувшись в клу­бок, то, пробуждаясь, терзают ее, то извергают черный пламень гордыни, похоти и зла. Чело­век становится демоном для окружающих, хотя мы и видим чаще всего мелкого похотливого и злорадного беса. Особенно постарался в этой апологии сатаны Фрейд, «отец» современной пси­хологии. «В начале был пол», — вот учение Фрейда; это темное влечение создало культуру, науку и религию. Согласно Фрейду, философские труды, произведения искусства, изысканная по­эзия и даже человеческие доблести — все это «яркое оперение петуха», который старается привлечь внимание курицы. Все существующие неврозы и психические болезни, все историчес­кие потрясения, по его теории, это лишь след­ствие неудовлетворенного сексуального чувства. И современное человечество дошло до такой внутренней развращенности, что не отвернулось с отвращением от подобного демонического уче­ния, а приняло его как родное. По Фрейду, все религии, в том числе и христианство, — это кол­лективная истерия сексуального характера. Где здесь место для демона, когда человек сам ста­новится архидемоном?
Мы не будем останавливаться на «эдиповом комплексе» Фрейда — он слишком известен, но хотим отметить его оккультный смысл: убить в человеке чувство любви к своим родным, кото­рое даже нерелигиозные люди называли «святым чувством», когда образ матери ассоциировался у ребенка с Ангелом-хранителем. «Нет ничего святого, и ничто не должно быть свято!» — вот девиз Фрейда и его многочисленных учеников, которые, по сути дела, оккупировали и демонизировали современную психологию.
Психоанализ — порочный метод, посредством которого совершается, как принято считать, про­никновение в глубь человеческой души. Путь в эту «черную бездну» для фрейдистов — расшиф­ровка словесных и образных символов, в том числе и сновидений, как желаний и стремлений человека, которые он скрывает от окружающих, а нередко и от самого себя. Человек находится под перекрестным воздействием импульсов, иду­щих от светлого и темного миров. Но психоана­литиками он рассматривается изолированно от них, поэтому сатанинские импульсы приписыва­ются ему самому. И, следовательно, психоана­лиз — это методическое внушение человеку, что он по природе своей демон. Мы уже не говорим о том, что сам метод «расшифровки символов» совершенно безоснователен. Никто не может учесть тысяч причин и условий возникновения ассоциаций. Психоаналитик имеет дело со сво­ей собственной фантазией. Действительно, боль­ной может получить некоторое временное об­легчение через самовыражение. Он высказался и как бы «разрядил» энергию накопившихся противоречий, но это подобно драматическому ка­тарсису или смеху — очень серьезному нервному и нравственному потрясению. Затем все повторя­ется с большей силой, болезнь прогрессирует. И это закономерно: психоаналитик не может раз­рушить ни один психический комплекс, он лишь посредством внушения вырабатывает новый. Однако это еще не самое страшное. Главная опасность психоанализа в том, что человек перес­тает понимать, от какого врага защищаться, у кого искать помощи. Психоанализ — это бег на месте, от себя — к самому себе.

Если у Фрейда, которому нельзя отказать в откровен­ности, диавол — его учение — предстает в гнус­ном и отвратительном виде, то мнимые против­ники Фрейда стараются одеть этого диавола в костюм джентльмена. Только очень немногие психологи имеют мужество сказать, что един­ственной истинно исцеляющей человеческую душу силой является христианская нравствен­ность, а еще меньше тех, кто скажет: путь из их кабинета должен вести в храм.
Мы остановились на теории пансексуализма потому, что в попытке демонизации мира она представляется наиболее «колоритной». Не толь­ко учение Фрейда, но и его личность вызывала горячие симпатии современных гуманистов. Так президент США Рузвельт обратился к Гитлеру с личным посланием, прося сохранить Фрейду жизнь, не только из сострадания к самому Фрей­ду, но и полагая, что это необходимо для блага человечества. И Гитлер, неприязненно относивший­ся к американскому президенту, охотно исполнил его просьбу: очевидно, его оккультный демонизм совпадал в этом вопросе с чаяниями гуманистов. Фрейд благополучно прибыл в Америку, но вско­ре скончался от рака языка.
Следует сказать, что психология и психиат­рия, за малым исключением, демоничны уже по­тому, что не признают существование диавола, скрывают его страшное воздействие на душу человека и этим самым лишают больных ре­альной помощи — Того единственного, Кто по­бедил диавола.
Возникает вопрос: все ли душевнобольные одержимы диаволом; можно ли смотреть на широкий спектр душевных заболеваний — от маниакальных депрессий и визионерства до ис­терии — как на одержимость? Нам кажется, вопрос поставлен не совсем правильно. Грани­ца между душевной болезнью и здоровьем весь­ма условна: все мы больны, будучи носителями первородного греха — незаживающей травмы в душе каждого человека; все мы больны вслед­ствие этого греха нашими страстями, и, самое главное, — темным влечением к пороку, подоб­ным оккультно-магической любви души чело­века к диаволу.
У человека из всех душевных сил менее все­го деградировал рассудок, который в некоторых случаях может оценивать свое болезненное и страстное состояние. У душевнобольных эта сила поражена, влияние темных духов не встречает в них даже малой преграды, как поток, ког­да разрушена плотина.
Душевное заболевание может иметь различ­ные причины, в том числе и органического ха­рактера, но как в ослабленном организме бурно размножаются болезнетворные микробы, так в душевном организме несчастных больных демо­нические импульсы проявляются с особой си­лой. Явное вселение демона может выражаться в особенных душевных страданиях, влекущих к самоубийству,  беспросветном унынии,  страхе перед святыней и самой мерзкой хуле на Бога. Но в любом случае помочь этим несчастным может только сила Божественной благодати, а ее у душевнобольного отнимают современные психиатры, предлагая иллюзорный путь к исце­лению, в который сами не верят: гипноз и хими­ческие препараты. Это лечение похоже на удары дубинкой по голове страждущего, дабы прекра­тить его болезненные стоны. Он затихает, но не выздоравливает.
Нам говорят о психиатрах-христианах, но, к сожалению, для большей части из них Божест­во — это лишь некая идея, наиболее удобная для медитаций. Мало кто может сказать, что Бог — не средство, а таинства Церкви — не замена курса лечения седативными препаратами, что исцеле­ние предполагает, прежде всего, христианскую жизнь и покорность воле Божией, что Бог — это высшая шкала ценностей, а отнюдь не инструмент, который может быть употреблен, а затем отло­жен в сторону.
Классическая психиатрия относится к религии так же, как система Гегеля к христианству: чтобы стать христианином, надо преодолеть кон­цепции христианства. Однако в действительнос­ти на душу нужно смотреть, как на отдельную субстанцию, нужно признать существование ду­ховного мира и иметь реальный опыт духовной жизни. Парадокс: православный психолог дол­жен стать аскетом и перестать быть психологом. Но тогда рушится всякое понятие о христиан­ской психологии, она становится христианской мистикой и христианской аскезой. Назревает еще больший парадокс: чтобы действительно лечить душевнобольного, психиатр должен стать святым, личным подвижничеством и включением в цер­ковную жизнь стяжать благодать — то единствен­ное, чего боится демон. Это может вызвать улыб­ку. Но если православный психиатр признает существование диавола, то, как он может пола­гать, что это существо можно изгнать из души и тела больного химическими снадобьями — подоб­но тому, как крысу травят ядом?
Итак, психиатрия надела смирительную ру­башку не на диавола, а на больного.

 


Тот же процесс демонизации мы видим в со­временной философии. Ни в одной из крупных философских систем последних столетий не фигурирует диавол, хотя бы в виде безликой разрушительной, темной силы. Такой универсаль­ный факт, как грех, в философских системах искажен, исковеркан или просто-напросто «за­быт». В системах Канта, Шеллинга, Гегеля, не говоря уже о материалистах и позитивистах, диавол тщательно спрятан. Бог из Живой Личности превращен в некую абстрактную идею или же отождествлен с материальным космосом. Философский идеализм последних столетий представлял собой возвращение к язычеству. Философский позитивизм был направлен на то, чтобы уничтожить всякое представление о том, что лежит за пределами сенсорных чувств чело­века. «Богу философов» нельзя молиться. Его, как подопытное животное, охватывают усилия­ми интеллекта. У Гегеля «Божество» — слепой дух, запутавшийся в созданной им материально­сти и старающийся осознать себя самого через рассудок человека, и если есть в мире что-ни­будь святое, то это именно рассудок, способный к чистому логизму.
На развалинах религии, где идеалисты и ма­териалисты поработали дружно, как братья, на этом духовном пустыре должны были взойти самые ядовитые травы оккультизма и магии — суррогата духовности, демонического антипода религии. Философия не дала ни одного (!) ортодоксального православного философа. А те мыслители, которые считали себя православны­ми или хотели быть таковыми, упоминали о диаволе лишь вскользь и так, что имя его можно было принять за аллегорию зла. Они оставля­ли диавола где-то в передней, не пуская его в гостиную. Большинство этих мыслителей — их не назовешь ни философами, ни богословами — находилось под влиянием платоно-гегелевской философии, и сделали они для Православия больше зла, нежели добра. У них нет фило­софски раскрытого учения о первородном гре­хе, о диаволе и той космической бездне антибытия, которая названа адом — местом забвения. А если и есть, то это — лишь жалкие попытки отрицания ада как факта, интерпретация его как некоего субъективного состояния души, оригеновская позиция по отношению к диаволу: диавол, дескать, может спастись, потому что на самом деле «он не такой уж и плохой дух». Но чаще они вообще всего этого избегают, как мифологии, недостойной интеллектуала.
Диалектический материализм, как и его нега­тив — гегельянство — произведение богоборчес­кого ума, только более хитрого и беспринципно­го. Один вовсе не верующий поэт, интуитивно почувствовав это, написал: «Здесь втихомолку диавол живет, через переулок от Маркса».
Философия экзистенциализма рассматривает Божество и демона как внутреннее переживание самого человека, проявляемое в фантастических образах. Как олицетворение состояний, свойств и атрибутов человеческой души. Как рисунки ее подсознания. Опять налицо парадокс: вера зна­чительной части интеллигенции — это, по сути, вера в «нечто», а конкретно — «ни во что», это антиномия религиозного атеизма. Поэтому мы считаем философские построения суррогатом религии, религией плотского разума, интеллекту­альными грезами, целенаправленной ложью — способом изгладить из сердца и ума человека па­мять и представление о страшной космической силе зла, о диаволе как живом существе; сделать этого врага невидимкой.
Философия — это попытка осмыслить миро­здание в определенной системе, поддающейся логической проверке. Но Бог — это абсолютный Дух, Который пребывает выше всяких категорий, Дух непостижимый и неизреченный. Что же касается диавола, то грех алогичен, он, как хаос, не вмещается ни в одну систему. Диавол – дух зла, следовательно, дух безумия. Его дей­ствия непредсказуемы. Философия отказывается от Бога, профанируя Его, и отказывается от де­мона, игнорируя его.
Философию можно назвать «безумной попыт­кой конечного объять бесконечное».

 

Даже агностицизм и скептицизм основываются на гордости ума, то есть на демонизме. Впрочем, философия сделала уже свое дело. Теперь ею занимается, только очень ограниченный круг людей — как интеллектуальной наркоманией.  Большинство же интересуется оккультными течениями, кото­рые обещают не блуждание ума в лабиринтах мироздания, а вполне утилитарный товар.
Философия, отделившись от религии, обратила острие рассудка против нее, а затем, исчерпав себя, вступила в период затяжной агонии. Люди, потеряв религию сердца и отшатнувшись от карликовой религии разума, ищут религиозную эмпирику, мистику — как непосредственное переживание, но вместо этого на пепелище сожженных ими хра­мов находят мистику оккультную, скрытый или явный демонизм.
Позитивизм в течение целого столетия цар­ствовал в литературе и науке. Под грохот бара­бана и медные трубы он кричал и вопил, что Бога нет, а с религией покончено навсегда. Но его по временам выдавала собственная нервоз­ность. Когда позитивисту приходится произно­сить слово «Бог», то холодная и скрытая неприязнь нередко сменяется истеричностью или сарказмом, что не вяжется с заявлениями о свободе мнений и уважении к убеждениям. Кажется, эти люди в душе боятся, что Бог все же есть. Ненавидят не мертвую идею, а живое существо.
Позитивизм образовал вакуум в душе чело­века, но не смог заполнить его. На месте Бога в душе раскрылась, как черная космическая яма, пустота, и тогда на смену позитивизму пришел декаданс, который, как маг со своими заклина­ниями, стал вызывать из бездны диавола — «князя мира сего». Если для позитивизма че­ловеческая душа — это продукт и отражение внешнего, то для декаданса, напротив, внешний мир становится фоном, на котором проявляют­ся и действуют темные реалии подсознания, по­хожие на апокалиптические чудовища, и этих чудовищ человек отождествляет со своей соб­ственной душой.
Герой одного из рассказов Кафки, проснув­шись утром, вдруг увидел себя огромным насе­комым. Так и здесь происходит подобное пере­рождение: человек начинает ощущать себя не то пауком, не то вымершей рептилией. Если ро­мантизм увлекал душу в плен страстных и сла­достных чувств, как сказочная русалка своими объятиями — в речной омут, то декаданс впи­вался в свою жертву, словно спрут щупальца­ми, и тянул ее в глубину морскую, в темную безд­ну безумия.
Лирика романтизма с его колыбельно-погребальными напевами сменилась площадной бра­нью и хрипом агонии. «Истина в вине, — шеп­чет нам романтизм, — в опьянении миром», хотя мир, как змея, кусает того, кто отдал ему свое серд­це. «Истина в безумии, — говорит декаданс, — я разбил то, чему поклонялись люди — иллюзии и идеалы, и теперь свободен от разочарований; я лежу в грязи, поэтому не боюсь падений. Смерть неизбежна, но я нашел свое счастье в самом на­слаждении смертью — как трупный червь, гры­зущий внутренности мертвеца».
Одно из течений декаданса, футуризм — пре­тензия на пророческое видение будущего. Прогресс цивилизации представляется ему как тотальное опредметчивание всего человечества. Человек пре­вращается в конструкцию из металла с мотором вместо сердца; богоподобие как нравственная автономия личности, свобода воли и возможность выбора оказывается потерянным, в его мозг, как в компьютер,  вживляется программа.  Другое свойство богоподобия — логос (слово) исчеза­ет, остаются только сигналы, которые человек посылает в мир и получает извне. Человек, потерявший живую душу, теряет и дар слова, ко­торый ему уже не нужен; он остается с одной сигнальной системой управления. Поэтому по­эзия футуризма отказывается от слова и заме­няет его звукосочетанием: футуристы переходят на язык звуковых имитаций.


Вторая половина XIX века ознаменовалась созданием одной из самых популярных науч­ных или, точнее, псевдонаучных теорий — дар­винизма, оказавшего глубокое влияние не толь­ко на биологию и антропологию, но также на этику и социологию, на весь строй мышления современного человека. Эта биогенетическая гипотеза в глазах современных людей приобре­ла значение научного универсума; хотя многие крупные ученые указывали на ее ошибки, про­тиворечия, отсутствие фактических доказательств и волюнтаризм, их голоса остались неуслышан­ными. Казалось, люди, зачарованные внешней стройностью этой системы, не хотят понять ее надуманность, внутреннюю пустоту алогизмов, словно боятся увидеть, что король, торжествен­но шествующий по главной улице науки, на са­мом деле — голый.
В чем притягательность этой теории, в чем сек­рет ее успеха? Только в том, что она отвечала духу времени. Человек хотел уверить себя в том, что он — зверь, и зверь не по произволению сво­бодной воли, а по необходимости своей природы. Эта теория, делающая ненужным присутствие в мироздании Божества, ведет к агностицизму и атеизму, освобождая человека от нравственной ответственности за свое духовное состояние и заменяя совесть общественными правилами. Эта теория освобождает человека и от необходимос­ти решать тяжелые, иногда мучительные вопросы о смысле жизни, поскольку дарвинизм заявляет, что человек — всего лишь продукт слепой эво­люции, сцепление целой массы счастливых слу­чайностей, из которых каждая так же редка, как отгаданный номер в лотерее. В жизни любого существа и в биологическом генезисе, согласно дарвинизму, нет ни программы, ни цели, поэтому надо не размышлять над жизнью, а удовлетворять вложенные в нас естественные инстинкты и приобретенные в процессе эволюции человека культурные потребности.
Дарвинизм уничтожил уважение к человеческой личности как образу Божию. Он уничтожил уважение к самому фе­номену жизни, представив историю Земли пер­манентной бойней. Для дарвинизма современное поколение стоит на ступенях лестницы, сложен­ной из костей и черепов «человекоподобных» зверей, и само оно также должно стать «удобре­нием», вроде навоза, для будущих, более совер­шенных всходов человечества. Поэтому мировые гекатомбы, лагеря смерти с пылающими кремам ториями — это не жертвенники сатаны, а фер­менты эволюции. Если всю Землю опутать, как меридианами глобус, колючей проволокою, то процесс отбора наиболее способных к выжива­нию пойдет быстрее; а если войны, эпидемии, ка­таклизмы и жестокая конкуренция за право на жизнь прекратятся, то, напротив, наступит время эволюционного застоя, деградации и загнивания.  Здесь Дарвин повторяет Гераклита: «Война есть мать всех вещей».
Дарвинизм — оправдание революции,  ведь сама эволюция представляет собой непрерыв­ную цепь микрореволюций. Принцип один, дело только в длине прыжка. Дарвинизм, уверив че­ловека в том, что он всего-навсего интеллекту­альный зверь,  оправдал убийство и садизм, как проявление естественных инстинктов, вож­дизм — как структуру волчьей стаи, разврат – как  природное стремление иметь больше потом­ства, насилие — как право сильного, которое осу­ществляется везде и всегда.
Дарвинизм — это ницшеанство в биологии, а ницшеанство — это дарвинизм в литературе. Характерно, что такой сатанист, как Гитлер, был одновременно дарвинистом, ницшеанцем и ок­культистом. Учение Ницше о сверхчеловеке он взял как отправную точку для теории о сверх­нации. Ссылаясь на дарвинизм, Гитлер заявлял, что имеет право уничтожить низшие расы для будущей расы богов. Правительство младотур­ков в 1915 году, обсуждая план геноцида трех миллионов армян, проживавших в Турции, так­же ссылалось на учение Дарвина.
В системе Дарвина, как и в космогонии Лапла­са, нет места для Бога, хотя Дарвин по воскресе­ньям аккуратно посещал англиканский храм в Лондоне, а Лаплас считал себя «добрым като­ликом». Если Ницше истерично кричал, что Бог «умер», и его вещания были похожи на теат­ральные похороны Бога, то в дарвинизме совре­менники увидели то, что хотели видеть — кли­ническую картину «смерти» Бога, и, как бы оча­рованные и загипнотизированные этой картиной, выдали дарвинизму мандат на научную непри­косновенность. И если Ницше по временам сам ужасался пустой и безумной свободе безбожия и плакал втихомолку о потерянном Боге, то Дарвин под сводами храма обдумывал свою тео­рию о происхождении видов.
Худшей разновидностью дарвинизма явля­ется учение Геккеля, который был разоблачен как фальсификатор фактов, то есть шулер в науке.

 

Однако его «ценность» для нас заклю­чается в том, что Геккель откровенно признал: дарвинизм — это «новая религия без Бога»; сам он публично отрекся от христианства, сопро­вождая это скандальными выходками в целях рекламы: создал в Берлине биологический музей, наименовав его «храмом простейших», а себя — «главным жрецом религии одноклеточных». Он призывал германское правительство превратить кирхи и костелы в школы и музеи дарвинизма, назвав их храмами «новой всемирной религии».
Довольно жалкое зрелище представляют верующие эволюционисты. Для них Бог — не Живая Личность, а энергетический заряд, создавший Вселенную, планировщик эволюции, которая, как русло реки, направлена к заранее заданной цели.
Что же такое сама эволюция? — Композиция сил, заложенных в вещество, или формообразую­щая энергия, которую верующие эволюционисты отождествляют с Божественным Духом? — непонятно. Если эти ученые придерживаются библейской веры, то для них Священное Писание становится лишь сборником аллегорий, иноска­заний. Для эволюционистов Христос как Спаси­тель мира не нужен. Сама эволюция приобретает мессианский характер, потому большинство ве­рующих ученых становится пантеистами, пред­ставителями той религии, в которой Бог — всё и Бог — ничто, где сам космос мыслится как модальность, истечение, излучение и воплоще­ние Божества. Для пантеистов Бог — безлич­ная сила, нейтральная по отношению к добру и злу. Эйнштейн писал: «Бог и диавол — одина­ковая величина, только с разными знаками: «+» и «-». Это значит, что добро и зло — светоте­ни мироздания, это процесс, происходящий в недрах Божества, который сотрясает мир, как взрывы вулкана. Пантеизм «отделывается» от Бога-Личности, а это устраивает материализированный ум ученого.
Коммунизм также взял на вооружение дар­винизм как некую научную базу для своих фан­тасмагорических идей о будущем «государстве счастья». Энгельс писал Дарвину; «Я считаю Вас своим союзником». Революции нужны жерт­вы. Ленин с присущим ему сарказмом говорил: «Революцию в белых перчатках не делают», а дарвинизм, девальвируя ценность человеческой жизни, приводил к мысли, что эти жертвы оправ­даны. Для эволюции нравственность — это сла­бость; если дрогнет копье в руке воина, то сопер­ник поразит его. «Нравственна только сила — как право на жизнь», — учат эволюционисты; «нрав­ственно лишь то, что служит делу революции», — перефразируют эти слова идеологи марксизма, боевые внуки Маркса. «Для дела революции мы готовы вступить в союз хоть с чертом, хоть с его бабушкой», — откровенно сказал один из них. В таком случае диавол тоже нравствен: хотя он и не пуританин, однако день и ночь работает на эволюцию.
Иногда Дарвина в шутку изображали с чело­веческим лицом и мохнатым туловищем обезь­яны, но было бы вернее изобразить его с туловищем человека и звериной головой. Когда вы беседуете с миловидной девушкой или слушаете лекции профессора-эрудита, то помните, что име­ете удовольствие общаться с ними только пото­му, что предок этой девушки имел более острые когти для нападения, чем его собратья, и густую шерсть, которая защищала его, как кольчуга, в сражении, а пращур ученого профессора обладал массивными челюстями, которыми, как жерновами, перемалывал кости своих врагов.
Дарвинизм превратил человека из богоподобного существа в амебу, которая в процессе эволюции обрастала новыми телами. Современные гуманисты хотят противопоставить двух эволюционистов — Гитлера и Маркса — друг другу, как нравственных антиподов. При этом труп Гитлера стараются не подвергать ни анатомированию, ни перезахоронению. Вокруг этого сатаниста образовался какой-то таинственный заговор молчания, как будто в его могилу вбили осиновый кол. Но вместе с тем порой можно слышать, что этот человек был в личной жизни «романтик и поэт нордической расы», а в поли­тике — «безумный рыцарь, который жил в мире оккультных видений и хотел разбить своим мечом скалу»; что смерть Гитлера — это последний аккорд «Песни о Нибелунгах».
Что же касается Маркса, то его пытаются выдать за благородного гуманиста, правозащитника человечества, для которого дороже всего было достоинство личности. Лидер американских психологов XX столетия Фромм стремится доказать, что «хороший» Маркс народил плохих детей и стал дедушкой преступных внуков. Фромм в сентиментальных тонах описывает сцены из личной жизни Маркса. Но почему, в таком случае, не считать «добрыми гуманистами» палачей Освенцима, которые, закончив свою «нелегкую работу», играли по вечерам на скрипке и забавлялись со своими детьми в семейном кругу, как нежные родители?
Марксизм детерминизировал человека, лишил его свободной воли, сделал продуктом обществен­ных сил, каким-то гомункулом в экономической пробирке. «Капитал» Маркса — эмоциональная книга, написанная на волне протеста; она про­питана духом гордыни и непримиримой враж­ды. Язык Маркса — это не логика философа, не фактология ученого, а пророческие вещания жреца, восседающего над толпой. Надменный язык того, кто не умеет слушать, не терпит воз­ражений и относится к своим оппонентам с презрением и сарказмом.
Характерно, что Маркс и Энгельс в своих юношеских литературных опытах обращались к сатане как живому существу, а искусство — куда больший интим человеческой души, неже­ли философия.
Главное место в марксизме занимает учение о будущем человечества, которое имеет сходство с хилиастическим иудейским апокрифом Баруха, но противоположно Апокалипсису свято­го Иоанна Богослова. История разорвала в клоч­ки бухгалтерские счета Маркса, но дух вражды, борьбы, противостояния воплотился в пламя революции. Марксизм поместил личность чело­века в его собственный желудок. Человек ста­новится деталью безликой общественной маши­ны, будь то класс, сословие или государство. Маркс создал миф о коммунистическом Эльдо­радо, где улицы будут мостить золотом, а Фромм и другие гуманисты создают мифы о самом Марк­се, скорее всего потому, что порядком устарев­шее оружие еще вполне может пригодиться в борьбе с христианством.


Теперь мы должны коснуться такого исключительно важного фактора в жизни человечества как искусство, где посредством символов и имитаций художник творит фантастический мир царство вымысла, в которое должен включиться человек, условно приняв его за реальность.
Мы не говорим об историко-документальных хрониках, об этнографических описаниях и т. п., что в значительной мере относится к области науки. Мы говорим об искусстве, создающем вымышленную, но претендующую на правдоподобие историю, средством выражения которой является эмоциональный образ, в котором соединено типичное и индивидуальное; где писатель, как режиссер артистами, распоряжается жизнью сво­их героев, создает сюжеты и ситуации, как фон для выражения их духовных сущностей. Такая литература требует включенности, цель ее — вызвать эмоциональное сопереживание; чем оно глубже и интенсивнее, тем выше ценится талант писателя. Часто говорят: «это захватывающая книга». Действительно, книга захватывает сознание человека и переносит его в несуществующий мир. Литература притупляет у человека чувство реальности, она не учит жизни, а раз­вивает мечтательность и грезы, дает возможность уйти из действительности в некую мыс­ленную ирреальность. Искусство делает душу человека более пластичной, но путем повышения ее внушаемости.
Чтение художественной литературы также является определенным видом творчества. Читатель как бы перевоплощается в литературные персонажи. Он включается в их духовный мир, переживает их чувства и страсти. Перелисты­вая страницы книги, он становится то ребенком, то стариком, то убийцей, то сыщиком, то царем, то рабом. Но это вовсе не безобидное плавание в океане вымыслов. Через сердце человека про­ходят страстные образы, они отравляют его, как тонкий яд, собранный с ярких цветов, которыми любуется мир.
В нас живет грех. Мы уже испорчены врож­денными пороками, и только постоянными уси­лиями воли человек может при помощи Божией обуздывать и контролировать этот грех.
Принцип аскезы — бороться со страстными образами и представлениями. Мирская литера­тура, напротив, культивирует эти образы, прида­вая им внешнюю привлекательность, безобразие называя красотой. Читать мирскую литерату­ру — значит добровольно отдать свое сердце во власть страстям, как добровольно, а затем по привычке принимают наркотик.

Человек, читая художественную литературу, теряет свою лич­ность и живет эмоциональной жизнью других людей. Страсти — вот краски, которыми худож­ник рисует свои полотна, а мир говорит: посмот­рите, как красиво.  Такие развратные до мозга костей люди, как Гете, Байрон, объявляются «цветом» человечества, а их демонические писания — эталоном прекрасного. Можно ли сказать, положа руку на сердце, что среди известных писа­телей больше порядочных и скромных людей, чем растленных и порочных, ищущих в пороке вдохновение? Сколько там извращенцев, душев­нобольных, психопатов, считающих себя гениями признанными или непризнанными! Недаром среда их называется богемой — грязным болотом; но именно этих людей мир, забывший Бога, называет «носителями духовности»!
Обычно говорят, что выдающееся произведение написано в порыве вдохновения, но никто, однако, не задумывается, какова причина этого вдохновения. Многие из поэтов прямо утверждали: «Я чувствую, что какая-то неведомая сила осеняет меня, что кто-то пишет моим пером». Это вдохновение на самом деле — состояние демонической медиумичности. Александр Блок говорит, обращаясь к своему демону, которого он называл «музой» вдохновения: «Есть в напевах твоих сокровенных, роковая погибели весть, поруганья заветов священных… и такая влекущая сила, что готов я твердить за молвой, будто ангелов ты низводила, покоряя своей красотой».
Усмешка сатаны все более обнажается в мирском искусстве. Если в древние времена воспевались доблести, которые также были основаны на гордости и, по словам блаженного Августина, являлись не чем иным, как «блестящими пороками», то затем искусство с каждым веком становилось все более открытой апологией порока. Через мирскую литературу человек мысленно совершает все виды греха, теряет стыд перед самим собой, может быть, только лишь до поры, до времени соблюдая еще внешние приличия. Господь сказал: «Очисти внутреннее и тогда внешнее станет чистым» (ср.: Мф. 23, 26). Мирское искусство загрязняет внутреннее, а внешнее становится маской.
Весь продолжительный период романтизма в литературе — это культ страстей, желание создать религию не любви, а влюбленности, представить темное влечение души чем-то священным, пош­лость облечь в одежды тайны. Натурализм, сме­нивший романтизм, — это уже культ плоти и крови, торжество и радость при мысли о том, что ты всего лишь кусок грязи. Но описание свинар­ника должно рано или поздно наскучить, поэто­му натурализм сменяется декадансом.
Декадент приготовляет из тех же страстей пикантные блюда. Здесь — культ разлагающегося трупа, здесь человек практически отождествля­ется с демоном.
Еще один знаменательный факт: для мирской литературы Бог — неинтересный персонаж. В романтизме на Его место поставлен предмет любви, некий идеал, который наделяется ирре­альными чертами. В натурализме — формооб­разующая земля снова обращается в прах моги­лы, для натурализма божество — сам человек. В декадансе место Бога занял диавол. Роман­тизм — вор по отношению к Богу, он хочет со­зерцать божественную славу в лице человека. Натурализм ничего не хочет знать о Боге, он презирает и ненавидит саму идею Божества. Декадентство поклоняется, как Богу, сатане. И, наконец, экзистенциализм считает и Бога, и диавола, и весь видимый мир только лишь пред­ставлениями, состояниями и процессами, проис­ходящими в душе человека. Ничего нет, кроме пустоты и бездны, — как бы так говорит он, — а то, что кажется существующим, — только веч­но пульсирующая безумная мысль самого человека, блуждающая в его собственной душе — огромной, бездонной и холодной, как межзвездное пространство.
Что же касается сюрреализма, это — апокалипсис, написанный пророками сатаны, демонизация человека, культ метафизического ужаса предчувствие грядущих катастроф. Здесь — человечество, покинувшее Бога, более того, возненавидевшее Бога от всей души, объявившее Ему войну. Происходит трагический распад человеческой личности. Человек уже не бежит от мира в свою больную душу, а в нем — в этом обреченном на гибель и потрясаемом безумием мире — ищет забвения.
Сюрреализм — это зазеркалье декаданса, где диавол уже не прячется более в тайниках человеческой души, как за театральным занавесом, а выходит в своем обличии на сцену мировой истории.
Экзистенциализм и сюрреализм возникли не на пустом месте. Это — один из завершающих этажей здания культуры, которое построили предыдущие поколения. Демонический импульс бы заложен уже в основание этого здания, но прежде можно было видеть только брошенные в землю семена и молодые побеги, а теперь на полях распустились ночные цветы зла.
Сюрреализм — законный «сын» и наследник своих предков, но в то же время это бунт детей против отцов. Если прежние литературные жанры представляли страсти как источник счастья и радости, как квинтэссенцию человеческой жизни и тщательно наводили косметику на лице гниющего трупа («Смерть» Бодлера), то сюрреализм решительно объявил самое отвратитель­ное самым прекрасным. Говорят, что в нацист­ских лагерях смертников вели к месту казни под звуки танго, которое называли: «танго смер­ти». Сюрреализм — танец смерти, в котором со­дрогается агонизирующее человечество. Навер­ное, следующий этап искусства мало — чем будет отличаться от воплей гадаринских бесноватых, которые бились головой о камни, чтобы заглу­шить внутреннюю боль, и жили в гробницах — в погребальных пещерах, куда клали мертвецов. Характерно, что одержимых диаволом тянет к нечистоте, гнили и тлению, потому что диавол — дух смерти.
Нам скажут, что существуют классическая ли­тература, живопись и музыка, которые могут про­тивостоять хаосу современной антикультуры, так что у человека есть выбор и альтернатива. Но чем пропитано это искусство? Также душевны­ми страстями; оно уводит человека от Бога, на­полняет его ум образами земного. Чему посвя­щена мирская живопись? — Красоте вне Бога. Что пробуждает в душе музыка самых великих композиторов? — Грезы и мечтательность, страст­ные душевные состояния или языческое упоение этим миром. Святой Иоанн Кронштадтский пи­сал: «Мысль о земном оземляет саму душу», а мирская литература с ее яркими, страстными об­разами похожа на комья земли, которыми душа, как могильщик, погребает свой дух.
Искусство заставляет око души смотреть или на землю, или в иллюзорный мир фантазий, по­хожих на плывущие облака, которые каждое мгновение меняют свою форму.
Духовное небо для засоренных глаз души закрыто. Что касается живописи, то картина еще более глубоко, чем слово, соединена со страстями. Уже святой Иоанн Златоуст писал о том, что были люди, которые влюблялись в картины и статуи. В картине имитация жизни ярче, нежели в слове, она мгновенно, через взгляд, поражает человеческое сердце. Мирское искусство всегда носит языческий характер с широким спектром культов от космофилии до культа чувственных страстей, а от него — до откровенной демонофилии.
Античная трагедия — первый услышанный нами аккорд искусства. Сюрреализм — один из последних его аккордов. Но сама симфония едина.
Может ли человек, увлеченный искусством, чисто молиться? — Нет! Его молитва будет похожа на малый ручеек, который исчезает на пути, пропадает в песках. Бурю помыслов, фантасмагорию образов, карнавал картин, которые хранятся в памяти души, диавол, как свое войско, выводит из недр подсознания человека, чтобы уничтожить его молитву. Сердце такого челове­ка не может вместить молитву — оно отдано другим чувствам. Ум его не способен вникнуть в смысл молитвенных слов, он окружен темной тучей помыслов. Молитва его похожа на дом из песка, рассыпающийся под руками.
Наша интеллигенция и малорелигиозна-то как раз потому, что она лишила себя способности молиться; она может только рассуждать и воображать, то есть находиться в области души, а не духа.
Есть еще одна разновидность сюрреализма, или, точнее, его предшественник — кубизм. Здесь — желание перестать быть человеком, превратиться в конструкцию, подобную машине. Уже античные философы считали четырехуголь­ник и куб символами материальности, атома зем­ли. Кубизм — это и ужас перед цивилизацией, превращающей человека в железного зверя, и тайное влечение к этому царству смерти из кам­ней и металла, подобное любви безвольного раба к своему жестокому господину.

Могут возразить, что как бы ни были страст­ны и развращены люди, но в душе их таится тос­ка по правде, и не может быть, чтобы за столетия в мировой литературе не было создано хотя бы несколько образов христианских подвижников, которые могли бы вдохновить нас на самоотверженную духовную жизнь; что из светской лите­ратуры христианин может добыть, как из руды, крупицы золота. Однако, как мы сказали, литература ничему не учит. Она индуктирует страс­ти, живущие в нашей душе, оживляет пороки, лежащие на дне сердца, как подводное чудови­ще; она воспаляет воображение, она погружает в мир мечтательности, но никаких реальных знаний не дает. Нельзя «сочинить» образ свя­того на основе своих оземленных представле­ний и нечистых эмоций, не может светский писа­тель проникнуть во внутренний мир подвижни­ка посредством интуиции: душевное никогда не поймет духовного. Это будет ложь на святого. Даже такие деятели литературы, как Данте, Тассо, Достоевский, Толстой и другие, сумевшие глу­боко раскрыть мир человека на уровне его души, когда речь шла о христианских подвижниках, оземляли их или превращали в какие-то пустые бесплотные тени, либо заставляли появляться на страницах своих книг, как резонеров на сцепе; даже в карикатурах Анатоля Франса иногда проскальзывало больше понимания недоступных тайн духа, чем у так называемых христианских писателей-моралистов.
Поэтому, подводя итог, скажем: в светской литературе можно различить разные степени уровни концентрации демонизма — от скрыты до бесстыдно обнаженных — но альтернативы ему здесь нет.


Коснемся и другой области человеческого знания — науки. Может показаться странным и парадоксальным сближение науки с демонизмом. Атеисты постоянно кричали о том, что наука противостоит мракобесию. Большинство верующих считает, что наука нейтральна к религии, она основывается на материальных явлениях, изучает их взаимодействие, ищет закономерности, находит законы, которые даны Творцом, и поэтому, сталкиваясь с целесообразностью мироздания, от космоса до атома, вполне объективно может под­вести человека к вере в Бога. Но мы говорим не о вере, — и бесы веруют, и трепещут (Иак. 2, 19), — мы говорим здесь об ином: о способнос­ти к богообщению людей с аналитическим складом ума.
Часто люди науки, читая религиозную литературу, говорят: «Может быть, то, что написано, и правильно, но сама методология ошибочна»,
хотя на самом деле единой методологии в науке не существует: каждый крупный теоретик на­уки создает свою, а великие открытия вообще разрушают методологию. Научные открытия в большей части не логичны, а парадоксальны. И все-таки мы остановимся на главном принципе науки — идти от частного к общему, создавать картинную модель общего и никогда не дохо­дить до целого. Религия, напротив, показывает духовные реалии в их цельности, а не в анали­тической расчлененности; она идет от общего к частному. Для ученых, как для верующих, при­надлежащих к различным конфессиям, так и для агностиков, религиозное Откровение будет ка­заться нарушением методологии, а чудо — не­нужным диссонансом в математически точной картине мироздания. Поэтому они будут старать­ся снизить уровень Откровения до возможнос­ти логического анализа, а чудо — объяснить естественными причинами.
Умом, вращающимся в мире конечного, среди причинно-следственных связей, трудно поверить в Бога как в живую Личность. Они и личность будут принимать как живую организацию, то есть ограниченность. Оттого аналитический ум лег­ко делает крен в сторону деизма или пантеиз­ма. Там место Бога занимает космос, в одном случае — как механизм, в другом — как моди­фикация Божества. Пример ученого, пытающе­гося богословствовать, это священник Павел Флоренский или архиепископ Симферопольский Лука (Войно-Ясенецкий). Их мысль постоянно ищет материального субстрата, на который она могла бы опереться; вместо полета веры — костыли доказательств, попытки создать условия, в которых можно было бы провести и повторить духовный опыт, как научный эксперимент; именно поэтому — странный для духовных лиц интерес к спиритизму и парапсихологии.
Другой пример — протоиерей Сергий Булгаков, философ, который также пытался, но так не смог стать православным богословом. Он и опоры уже не в материальном субстрате, а в формальной логике, и поэтому создает или повторяет платоно-гностическую систему, которая может быть окинута единым взором рассудка и подвергнута анализу. Здесь Божество и мироздание, Божественный план и Промысл — все втиснуто в пространство рассудка; здесь все определенно и в то же время все бездушно и плоско.
Религия идет от внутреннего к внешнему. Наука и оккультизм — от внешнего к внутреннему, от формы к субстанции. Легко верить Бога и в то же время «отделаться» от Него через деизм, решив, что Бог, оградив мир законами, скрылся от него, как отец, который, дав наследие сыну, сказал: «Теперь до тебя мне нет дела, живи сам, как хочешь»; или через пантеизм, заявив, что Бог — всё и Бог — ничто.
Ученый везде хочет найти и определить законы для Того, Кто стоит над любым законом. Для него религиозный опыт подобен научному эксперименту, химическому процессу, который происходит в колбе с реактивами. Характерно, что Мефистофель является Фаусту в первый раз не на горе Броккен, где темные духи справляют шабаш, а в научной лаборатории, где ученик Фауста Вагнер хочет посредством ртутных со                                                          единений создать в пробирке живого человека. Появившись в лаборатории, Мефистофель за­тем следует за Фаустом, как тень, до его моги­лы — это дух сомнения, дух отрицания, дух бо­гоборчества, который обещает человеку рай на земле, а в уплату требует его душу.


Еще одним средством демонизации человече­ства во все исторические периоды служил театр. Театр — это сгусток страстей, поле духовной лжи, которое захватывает зрителей, как липкое расте­ние — насекомых, в поисках нектара опустивших­ся на его яркие смертоносные цветы. В театре собрано все самое отрицательное, что только имеется в каждом виде искусства. В живо­писи, музыке и литературе носителями страстей служат картина, гамма звуков, слово, то есть опос­редованный символ, а в театре — живой человек, посылающий в зрительный зал волны своих гре­ховных чувств и переживаний. Само искусство актера — искусство включаться в другую, чужую жизнь и делать ее своей жизнью, входить в несу­ществующий образ и отождествлять его с собой, накладывать на себя маску и заменять ею собственное лицо. Артист — это Протей, который постоянно меняет свой облик. Поэтому искусст­во артиста — искусство убивать в себе личность, искусство менять цвета, как меняет их хамелеон, искусство изменять формы, подобно воде, кото­рую переливают в разные сосуды.
На сцене невозможно передать духовное со­стояние, так как в истину не играют. Сцена — это концентрированное поле страстей: чем интенсивнее и ярче выражена страсть, тем глубже она проникает в сердца зрителей, тем сильнее включает их в мир фантазии и ирреальности.
На сцене актер живет всеми существующими человеческими страстями; в нем они являются с такой силой, что зрительный зал зачастую почти физически ощущает их дыхание. Актер, словно маг, вызывает страсть из своего подсознания, словно заклинатель, который говорит демону:   «приди», — и тот приходит,  «уйди», — и тот исчезает. Тренинг артиста имеет очень большое сходство с оккультными упражнениями йогов. И йог, и артист, оба полагаются на силу воображения, учатся мыслить яркими  образами, жить в их иллюзорном мире, верить в их реальность — как бы растворяться в них. Сцена театра и астрал оккультизма — это область страстных эмоций, которые в оккультизме восточном принимают персонифицированную форму.
В языческих культах храм и театр представляли собой один архитектурный комплекс. Самый большой театр в Риме, построенный Помпеем, располагался у подножия храма Венеры, ступени этого храма служили для зрителей скамьями. На сцене античного театра боги являлись как действующие лица не только трагедии, но и комедии. И сами древние мистерии также представляли собой театрализованные постановки с участием злых и добрых божеств. Только здесь уже не было зрителей: в драматические акты мистерии включены были все присутствующие.

Подобно тому и в Индостане во многих храмах ритуалы проходили как представления с участием профессиональных актеров и танцов­щиц. Часто во время этих ритуалов употребля­лись маски не только богов и героев, но также и чудовищ.
Святые Отцы пишут, что демоны питаются человеческими страстями, как вампиры кровью, поэтому у театра есть свой оккультный аспект, свое оккультное поле. Характерно, что по пра­вилам древней Церкви к крещению не допуска­лись изготовители идолов, блудницы и артисты; занимающиеся же этими «ремеслами» после крещения отлучались от причастия и молитвенного общения. Есть и еще правило: будущий священник не должен брать в жены артистку, хотя бы она была девушкой, потому что сохранять внут­реннюю чистоту, исполняя роль Клеопатры или Мессалины, невозможно. Если современные ли­бералы называют театр «храмом искусства», то напрашивается вопрос: а кого они подразумева­ют под баядерами?
Еще одно сходство между йогой и тренингом артиста — это умение перевоплощаться в мыс­ленный образ. Йоги советуют человеку создать для себя второе «я» — идеального двойника как живую личность, с которой человек хотел бы поменяться местами (при этом они подчеркива­ют, что слово «идеальный» означает — желатель­ный для человека, а не подчиненный особым моральным принципам, иначе этот мысленный образ не будет жив). Затем путем медитаций, как мысленных, так и эмоциональных, человек должен отождествить себя с двойником, факти­чески потеряв ощущение своего реального «я». Также и для артиста необходимо вживаться в  образ своего героя до чувства исчезновения собственной личности.
В йоге практикуется упражнение, направленное на расслабление мышц тела, релаксации. Йоги называют это «асаной трупа». Подобные упражнения на расслабление входят и в трении артистов. Особое значение в йоге имеют упражнения для развития концентрации внимания, способности в течение длительного времени сосредотачиваться на каком-нибудь образе или слове,  отвлекая мысль от всего остального. Подобные упражнения присутствуют в системах всех крупных режиссеров.
Святые Отцы говорили, что человеческим страстям сопутствуют демоны этих страстей, поэтому многие места насыщены, буквально заражены страшным духовным ядом, сами стены, кажется, хранят память о том, что происходило в них, пропитаны запахом тонкого тления, который источали души их обитателей. Если театр называют «храмом искусства», то скорее можно сказать, что это школа искусства лжи, превратившаяся, по сути, в культ. Первая за­поведь христианской аскетики — хранить свое сердце. Театр, напротив, открывает сердце для всех страстей.
Добродетель нельзя показать на сцене. Христианские добродетели не демонстрируют перед миром, а, напротив, скрывают. Да, театр, за ред­ким исключением, и не занимается резонерством; он почти всегда тайно или явно насмехается над святыней и над тем, что в христианстве принято называть целомудрием. Однако есть и другая опасность: театр учит человека играть в жизни, как на сцене, казаться тем, чем он не является на самом деле, лгать и притворяться. Во всех революциях театр играл довольно зловещую роль, по крайней мере, симпатии боль­шинства артистов, как правило, были на стороне революции; по сути, главным импульсом театра стала ломка христианской морали.
После революции на осквернение театру были отданы многие храмы, и артисты без вся­ких укоров совести играли в алтаре как на сце­не — во всяком случае, нам не приходилось слышать, чтобы ведущие актеры решительно протестовали бы против такого кощунства. Мы все свидетели, как энергично они защищались, когда в последние годы их, как непрошеных гостей, выдворяли из храмов, переделанных в театры и цирки. Во времена Французской Революции государ­ственной религией был объявлен культ разума, призванный занять место гонимого христианства. И здесь революционеры обратились за помощью не к философам, а артистам. Олицетворением разума, богиней нового культа была провозгла­шена одна из опереточных артисток Парижа. Шутовской карнавал, тщательно отрепетирован­ный ее коллегами, разыгрался на улицах фран­цузской столицы. Обнаженную артистку, слов­но статую языческой богини, внесли на руках в Собор Парижской Богоматери; шествие это со­провождалось шуточными представлениями и фривольными песнями, в которых осмеивались христианские таинства. Затем артистку посади­ли, словно на трон, на Престол Собора, и члены Конвента приветствовали ее, продолжая кощунственное шутовское действо. Театральная богема Парижа была в восторге…
Нельзя не упомянуть и о таком отвратительном явлении в современном театре и кинематографе, как постановки, кинофильмы и балеты о Христе. Последняя грань цинизма — изображать танцующего Христа. Играть Христа может только кощунствующий безбожник или параноик визионер. Следует помнить, что первым, кто хотел сыграть роль Бога, был сатана.
Театр вырабатывает особый менталитет: сама жизнь здесь воспринимается как игра на сцене, а мудростью почитается искусство никогда не быть самим собой. И это тем более страшно в наши дни, когда каналы телевещания превратили в зрителей и участников театральных представлений едва ли не все человечество.
Сегодня в ближнем мы все явственнее видим артиста, а в человеческих взаимоотношениях — расчетливую игру, точно живем под крышей огромного театра. Универсальным грехом наших дней стала ложь. Она пронизывает все общественные структуры, родных людей делает чужими.
В последнее время стал модным термин «ноосфера». Мы не сторонники этой гипотезы, но если воспользоваться ею, можно сказать, что ноосфера катастрофически вырождается в «плутосферу». ( Ноосфера (от греч. «разум» и «мир») — сфера взаимодействия природы и общества. Содержание этого понятия 6ыло переосмыслено В. И. Вернадским. Согласно ему, ноосфера есть новое эволюционное состояние биосферы, связанное с возникновением и развитием человечества. Иными словами, человечество становится некой мощной силой, сравнимой по своему воздействию на природу с геологическими процессами. По анало­гии с этим следует понимать и значение употребленного авто­ром термина «плутосфера». — Ред.)

***

Мы хотели бы указать и еще на одну «дивер­сию» диавола: его план — подорвать Правосла­вие изнутри.
Духовные знания имеют свою специфику. Религию нельзя отождествить с какой-либо си­лой или способностью человеческой души, будь то рассудок, эмоция или воля. Религиозное чув­ство глубоко отлично от них, объем ля их и про­являясь через них, оно остается в то же время особым гносисом человека. Религия — это сама онтология человеческой души. Религия требу­ет включения в нее всей человеческой личнос­ти. Когда говорят, что религия это область че­ловеческого сердца, то не надо забывать, что Святые Отцы под сердцем понимали не эмоци­ональную сферу человека (как понимают это слово в наше время), а единство познаватель­ных сил, тот центр, откуда исходит наша мысль, где рождаются желания, принимаются решения, уже затем в области сознания воспринимаю­щиеся как слово, эмоция и императив к дей­ствию. Для религиозного гносиса необходимо очищение души от греха и страстей, которые поражают и разъедают, подобно коррозии, спо­собности души. С очищением сердца способ­ность человека к духовному познанию неизме­римо увеличивается. Именно поэтому в древней Восточной Церкви богословие рассматривалось как продолжение литургики и библиологии, а  образование, приобретаемое в духовных академиях, связывалось с включением в монастырскую жизнь и строилось, как здание, на фундаменте аскетики. Богословие (область чувств) и заповеди (область воли) — взаимно проникали и пребывали друг в друге. Богословие было святостью, выраженной через слово, тайной, выведенной из глубины молчания на периферию человеческого языка. Поэтому у Святых Отцов можно встретить такой афоризм «Кто истинно молится —  тот богослов; а истинный богослов тот — кто умеет молиться». Религия одного рассудка породила схоластику; религия одних эмоций — адогматический пиетизм; религия одной воли — плоскую морализацию. Все эти три вида «религиозной аналитики» стали духовным суррогатом.
Православная Церковь — преимущественно Церковь духовных созерцаний, храмового богослужения и внутренней молитвы. Литургика, мистика и аскетика — это дыхание христианского Востока. Учение о внутренней жизни подвижников Восточной Церкви уникально. В других конфессиях нет, да и быть не может такое удивительной ясности и глубины.  Восточная Церковь имела, как уже было сказано выше, свои традиции в духовном просвещении и образовании.

.

Училища строились при монастырях храмах с тем расчетом, чтобы знания, полученные в них, воспринимались через религиозный опыт; образование находилось, таким образом, в теснейшей связи с включенностью учащихся в духовную жизнь.  Сами лекции принимали форму диалога между преподавателями и их учениками. «Где мы будем искать сегодня ис­тину?» — спрашивал свою аудиторию в нача­ле лекции византийский богослов Михаил Пселл. Божество являлось, прежде всего, объек­том религиозного благоговения, а уже затем — познания. Лекции византийских богословов, как и святоотеческие проповеди, носили не анали­тический, а синтетический характер — это был рассказ о Живом Боге. Однако затем эту традицию заменяет эклек­тический подход: происходит подмена ценнос­тей, знание становится не подспорьем в труде христианина-подвижника над собой, а самоце­лью, неким аналогом земной силы, которую це­нит мир. И поскольку в области мирских наук и философии Запад имел разработанную систему схоластики и казуистики, то правители Вос­тока, как бы плененные этим интеллектуальным «богатством», стали способствовать переориен­тированию духовного образования на Востоке, и в богословие внедрился западный метод аналитического мышления: рассказ о Живом Боге сменился рассматриванием свойств Божества; знания человека о Боге были помещены в клет­ки разлинованного листа. При том Божествен­ные свойства рассматривались аналитически, одно обособленно от другого: Бог как Личность исчезал в этой аналитике; само слово о свой­ствах Бога становилось сухим и холодным. Там не было Бога «Кто», то есть Бога Живого и Личного; Его заменила некая сумма знаний о Боге (безграничное Божество раскладывается на части, и из них составляется сумма) как обладателе отдельных свойств и атрибутов, сумма, отвечающая на вопрос «что». Лекции велись yже не как диалог, а в форме монолога. Если для преподавания богословия в византийской  традиции педагог должен был быть эрудитом, для преподавания схоластики достаточно специалиста, который утром мог бы прочесть по определенному плану лекцию, составленную накануне или даже того меньше: выучить страницы из учебника, пересказать их студентам и потребовать адекватного ответа.
Византийское образование учило в первую очередь православному мышлению. Западное давало сумму знаний, где не было целого, а только части. Характерно, что и представляющий вершину западного богословия трактат Фомы Аквината носит название «Сумма теологии». По  нашему мнению, внедрение в систему православного образования схоластики как метода oбучения, импортированного с Запада, имело самые трагические последствия. Целостно-религиозный гносис, основанный на духовном опыте, сменился гносисом рассудка. Вслед за богословием другие дисциплины в духовных школах шли на язык сухого рационализма, претендующего на светскую научность.
К чему это привело? Мы знаем, что в XX столетии семинария пополнила кадры революционеров. И дело здесь не только лишь в личностях этих отступников от веры, их частных качествах, но и в том, что духовная школа не помогла им найти Живого Бога, а абстракции, даже богословского характера, оторванные от сердца, могут без особого труда оказаться забытыми или отброшенными прочь. Поэтому мы полагаем, что и модернизация духовного об­разования по западному образцу, не учитывающая традиций и специфики Православия, про­изошла также под действием темных сил.
Разум узурпировал место, принадлежащее сердцу, и, оставшись без сердца, оказался без Бога.

.

Скрытый демонизм (из книги «Люди погибели»)

Поделиться ссылкой:

Ответ на: “Скрытый демонизм (из книги «Люди погибели»)”

  • Лишь то , что согласно с Волей Божией можно считать волей, не считая гномической воли выбора, человек либо исполняет Волю Божию, либо творит сатанинскую похоть.После грехопадения воля человека оказалась ПОЛНОСТЬЮ порабощена дьяволом, человк вкусивши от запретного плода умер в тот же миг, физическая смерть- лишь результат тления мертвой души и тела лишенного Источника жизни. До Боговоплощения, Крестной смерти, Воскресения и Вознесения освободиться из этого плена человеку было невозможно, как и обладать «свободной волей». Свобода воли возможна только во Христе, в обновленном Благодатью человеке. Главная ошибка всех веков приписывать человеку, который весь пал какие то природные силы.Христианство настоящее, Евангельско-апостольское учит, что человек пал весь, весь поврежден, и не представляет из себя наижалчайшее беспомощное существо, пыль ветром носимую.

Оставить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.